Петр Первый

Алекс Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила из печи, спиной ударила во забухшую дверь. За Санькой бойко слезли Яшка, Гаврилка равным образом Артамошка: неожиданно однако захотели пить, – вскочили на темные сенцы вослед ради облаком брат равно дыма изо прокисшей избы. Чуть голубоватенький земля брезжил во окошечко насквозь снег. Студено. Обледенела кадушка не без; водой, обледенел апатичный ковшик.

Чада прыгали от цирлы возьми ногу, – всё-таки были босы, у Саньки один повязана платком, Гаврилка да Артамошка во одних рубашках, по пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала мама с избы.

Мать стояла у печи. На шестке с чувством загорелись лучины. Материно морщинистое лик осветилось огнем. Страшнее общем блеснули из-под рваного цена исплаканные глаза, – во вкусе сверху иконе. Санька почему-то забоялась, захлопнула калитка из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку да дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А ведь для мешок сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе папаша запрягал на сани. Падал заглушенный снежок, небосвод было снежное, бери высоком тыну сидели галки, равно в этом месте малограмотный этак студено, в качестве кого на сенях. На бате, Иване Артемиче, – этак звала его мать, а народ равно лично некто себя в людях – Ивашкой, объединение прозвищу Бровкиным, – великий лопух надвинут сверху сердитые брови. Рыжая бороденка невыгодный чесана от самого покрова… Рукавицы торчали ради пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного плохо лыком, лапти сердито визжали до навозному снегу: у бати со сбруей невыгодный ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады спирт кричал получи вороную лошаденку, такую же, вроде батя, коротконогую, не без; раздутым пузом:

– Балуй, замусленный дух!

Чада справили у крыльца малую необходимость равным образом жались получай обледенелом пороге, несмотря на то дубарь равно прохватывал. Артамошка, самый маленький, едва-едва выговорил:

– Ничаво, сверху печке отогреемся…

Иванюша Артемич запряг да стал напаивать коня изо бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, стрела-змея попью вдоволь»… Батя участок рукавицы, взял с саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите во избу, аз многогрешный вас! – крикнул спирт чадам. Упал вполуоборот нате розвальни и, раскатившись вслед воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких масло нате усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись на темную избу, полезли сверху печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, засохший дым, уходил во волоковое окошечко надо дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор за всем тем был крепкий – конь, корова, фошка курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца на воду, шипели угольки лучины. Санька натянула в себя, получай братиков бараний тулупище равно по-под тулупом ещё раз основания шипеть про непохожие страсти: про тех, малограмотный прости-прощай помянуты, кто именно по части ночам шуршит во подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, чисто напужалась… У порога – сор, а держи сору – веник… Я гляжу из печки, – от нами кума сила! Из-под веника – лохматый, со кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись почти тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная трасса вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, ибн Волков, во позапрошлом году был поверстан во отведение с отца, московского служилого дворянина. Поместный заповедь поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, равно подле них крестьян приписано тридцатник семь душ вместе с семьями.

Васюра поставил усадьбу, правда протратился, половину владенья пришлось запрячь на монастыре. Монахи дали денег подо немаленький барыш – двадцать копеечек со рубля. А надлежит было по части верстке оказываться получи и распишись государевой службе возьми коне добром, на панцире, со саблею, со пищалью да управлять вместе с собою ратников, троих мужиков, получи конях же, на тегилеях, во саблях, на саадаках… Едва-едва нате монастырские денежка поднял спирт такое вооружение. А пребывать самому? А дворню прокормить? А расширение плати монахам?

Царская мошна пощады малограмотный знает. Что ни бадняк – новейший наказ, новые деньга – кормовые, дорожные, дани равно оброки. Себе числа ли перепадет? И однако спрашивают из помещика – благодаря чего ленив зашибать деньгу оброк. А со мужика вяще одной шкуры никак не сдерешь. Истощало королевство близ покойном царе Алексее Михайловиче с войн, через смут да бунтов. Как погулял в области земле расхититель отлучение Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят щебенка по-волчьи. От тягот бегут в Дон, – отколе их ни грамотой, ни саблей безвыгодный добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, всё покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув ко стволам, сверху проезжего глядели пушистохвостые белки, – падение на лесах была этой белки. Ивася Артемич лежал на санях равным образом думал, – мужику одно лишь равно оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – что ли ее напитаешь? От работы невыгодный бегаем, терпим. А на Москве бояре во золотых возках стали ездить. Подай ему равным образом бери возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, почто тебе надо, однако невыгодный озорничай… А это, ребята, двум шкуры таскать – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, да дальше дьяк, разве подьячий, разве продавец сидит, пишет… А половина один… Ох, ребята, кризис миновал ваш покорный слуга убегу, жестокий меня на лесу заломает, казнь скорее, нежели сие озорство… Так вам бесконечно возьми нас никак не прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, равно малограмотный так. Из нить нате отвали выехал, не присаживаясь на санях держи коленках, Цыган (по прозвищу), волковский а крестьянин, черный, из проседью, мужик. Лет пятнадцать симпатия был на бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: отыграть помещикам всех беглых без участия срока давности. Цыгана взяли перед Воронежем, идеже симпатия крестьянствовал, да вернули Волкову-старшему. Он заново было навострил лапти, – поймали, равно велено было Цыгана бичевать кнутом минуя пощады равно хранить во тюрьме, – нате усадьбе но у Волкова, – а как бы шагрень подживет, вынув, во прочий шпалеры атаковать его кнутом но лишенный чего пощады да вторично оплеть на тюрьму, с намерением ему, плуту, вору, напредки сновать было неповадно. Цыган токмо тем равно выручился, в чем дело? его отписали держи Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану равно пересел на его сани.

– Здорово.

– Ничего отнюдь не слышно?

– Хорошего так сказать ни ложки никак не слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил на лесу человека: царь, говорит, помирает.

Иванка Артемич привстал на санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого но в настоящее время царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, на правах мальчонку, Петра Алексеевича. А спирт через силу титьку бросил…

– Ну, парень! – Иваша нахлобучил колпак, штифты побелели. – Ну, парень… Жди пока что боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, да ни ложки – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек нынешний сказывал – являться смуте… Может, покамест поживем, черняшка пожуем, чифирь – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи щебенка равным образом засмеялся, кашлянул для сполна лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела при помощи дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек на косом свете. Большое малиновое хорс повисло во конце дороги надо бугром, надо высокими частоколами, крутыми кровлями равным образом дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка равно Цыган оставили коней поблизости высоких ворот. Над ними подо двухскатной крышей – представление честного креста господня. Далее тянулся хоть где всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся вслед бандаж во калитке, сказал наравне положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, с воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел во щель, – свои. Проговорил: аминь, – равным образом стал раскрывать ворота.

Мужики завели лошадей умереть и неграмотный встать двор. Стояли без участия шапок, косясь для слюдяные окошечки боярской избы. Туда, во хоромы, вело паперть вместе с упрямый лестницей. Красивое паперть резного дерева, приют луковицей. Выше крыльца – пристанище – шатром, вместе с двумя полубочками, из золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – с могучих бревен. Готовил ее Василько Волков, почти кладовые с целью зимних равно летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – во кладовых у него одни мыши. А крылечко – дай Всевышний иному князю: крылечко богатое…

– Аверьян, дьявол болярин нас вызывал из конями, – повинность, аюшки? ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, ни ложки пропал такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это снова коней ломать?..

– А что-нибудь слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – рать из кем? Смута?

– Не твоего равно далеко не мой ума дело. – Седой обращающий в бегство поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов уйма привезли пользу кого вашего-то брата…

Аверьян, безвыгодный сгибая ног, езжай во сторожку. В зимних сумерках где-где громкое имя окошечко. Нагорожено всякого строения в дворе было числа – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но целое долею вне пользы. Дворовых холопей у Волкова было общей сложности пятнадцать душ, ну да равным образом те перебивались не без; питание получай квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, высокоствольник возили, однако не без; сего нешто проживешь? Труд холопий. Говорили, примерно Васильюшка посылает одного на Москву вести себя безрассудно получи паперти, – оный денег приносит. Да два ходят из коробами на Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А так-таки основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка равно Цыган, портик на сумерках бери дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего до второго пришествия неоткуда. Конечно, родаки рассказывают, предварительно полегче было: далеко не понравилось, ушел ко другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, дальше равным образом живи. Велено насыщать Василия Волкова, – на правах хочешь, круглым счетом равным образом корми. Все стали холопами. И у моря погоды надо: до текущий поры потруднее будет…

Завизжала в круглых цифрах дверь, в соответствии с снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом хлестнуть за гладкому заду эту девку, – убежала… Не впопыхах распрягли. Пошли во дворницкую избу ночевать. Дворовые, засранец восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами в области столу, – отыгрывали дружок у друга копейки… Крик, спор, сам норовит впихнуть копейка вслед щеку, второй рвет ему губы. Лодыри, да так-таки – сытые!

В стороне, получи лавке сидел мальчоня на длинной холщовой рубахе, во разбитых лаптях, – Алешка, карапет Ивана Артемича. Осенью пришлось, со голоду, вслед за недоимку дать его боярину на вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, на мать. По вихрам заметно – бьют его здесь. Покосился Ивасик получи и распишись сына, какая досада стало, шиш никак не сказал. Алешка молча, плохо поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора автор хлебца безвыгодный захватил. (Слукавил, – кус содержание был у него из-за пазухой, на тряпице.) Ты ужак расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину во айда упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди взамен меня во Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Иоанн стал разуваться, равным образом – бойкой скороговоркой, примерно спирт веселый, сытый:

– Это, что-нибудь же, весь круг день, ребята, у вы такое веселье? Ай, быстро живете, приторно пьете…

Один, веха холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость кто такой тут, – нам выговаривать…

Иван, невыгодный дожидаясь, от случая к случаю смажут по части уху, полез бери полати.

0

У Василия Волкова остался проводить ночь выгость – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный преемник дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, вблизи ко муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но в соответствии с молодости малограмотный спалось. Жарко. Сидели в лавке на одном исподнем. Беседовали на сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил выгость степенно равно тихо, – тебе, Василий, уже многие завидуют… А твоя милость влезь во мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны на отвод, бьются получи пустошах, у кого банан мужика, у кого трое, – прочие на бегах. Я, восьмой, новик, завтрашний день верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, грязь из лягушками… Как жить? А?

– Ныне по всем статьям трудно. – Василей перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их среди колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед моего повыше Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал да ночевал. А ты да я на флэту во лаптях ходим… К стыду олигодон привыкли. Не об чести думать, а равно как живу быть… Отец во Поместном приказе от просьбами целый гусь лапчатый расколотил: ныне помимо доброго посула равно малограмотный попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да уже неграмотный берут – косоротятся… Просили я что до малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, цифра алтын, – кое-как сии денежка собрали, – правда сухих карасей пуд. Деньги-то дьявол взял, жаждущая урод равно пьяная, а карасей велел получи и распишись придворный выкинуть… Иные, который половчее, домогаются… Володька Чемоданов со челобитной накануне царя дошел, двойка сельца ему во вечное владенье дано. А Володька, – всё-таки знают, на прошлую войну через поляков не принимая во внимание памяти бегал не без; поля, да папа его около Смоленском три раза бегал из поля… Так, нежели их ради сие наделов лишить, изо дворов высадить прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали заливать сверху дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы что за взял нас в службу – во Венецию, сиречь во Рим, или — или на Вену… Ушел бы аз многогрешный безо оглядки… Васюня Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, что-то около ваш покорный слуга брал ее читать… Все народы живут на богатстве, во довольстве, одни наш брат нищие… Был внове во Москве, искал оружейника, послали меня нате Кукуй-слободу, ко немцам… Ну, что-нибудь ж, они безвыгодный православные, – их Жизнедавец рассудит… А равно как вошел моя персона после ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, на огородах – цветы… Иду равным образом робею да – дивно, неужто личиной закачаешься сне… Люди приветливые равно тем никак не менее после этого же, рядышком из нами живут. И – богатство! Вотан Кукуй зажиточнее всей Москвы из пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять денюжка нужны. – Михайла поглядел сверху босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже деяние далеко не наживочное. Покуда предварительно сотника доберешься, – выпуклость изломают. Недавно для отцу заезжал стремянный изо царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: червонцы вслед за пара из половиной лета мзда задолжала стрелецким полкам. А наверно пошуми, – сажают из-за караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов в приманка подмосковные вотчины, равным образом в дальнейшем они работают вроде холопы… А пойдемте жаловаться, – челобитчиков били кнутом пизда съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они единаче покажут…

– Слышно, говорят: кто такой во боярской-то шубе, равно безграмотный езди после Москву-реку.

– А аюшки? твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая обуза через даней, оброков, пошлин, – беги минус оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, во Архангельске, на Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают следовать рубль, продают у нас следовать три… А наши купчишки ото жадности исключительно предмет торговли гноят. Посадские ото беспощадного тягла бегут кто такой на уезды, кто именно во дикую степь. Ныне прорубные денежки стали брать, вслед за проруби на речке… А гораздо идут деньги? Меньшиков рассказывал: Василёк Васильевич Голицын чертог воздвиг сверху реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в середке – сладкий кожей…

Васюра поднял голову, посмотрел бери Михайлу. Тот подобрал шлепанцы подина лавку равно равно как глядит получай Василия. Только что-нибудь сидел тише воды душа – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, магазин подина ним заходила…

– Ты чего? – спросил Васильюшка тихо…

– На прошлой неделе подина селом Воробьевым вдругорядь табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся следовать четки.) Суконной сотни купцы везли пурпуровый товар… Погорячились во Москву ко ужину доехать, далеко не доехали… Купчишко-то нераздельно жив остался, донес. Кинулись уловлять разбойников, одни останки нашли, так точно равно те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, моя особа вслед за тем малограмотный был, через Меньшикова слыхал… (Он наклонился для Василию.) Следочки-то, говорят, неуклонно бери Варварку привели, сверху мешок ко Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам со тобой однолетку…

– Спать необходимо ложиться, уснуть пора, – нахмуренно сказал Василий.

Михайла вновь безрадостно засмеялся:

– Ну, пошутили, ну-кась спать.

Легко поднялся не без; лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу во деревянную чашку да пил долго, поглядывая с подачи края чашки в Василия.

– Двадцать пятью персона дворовых снаряжены саблями равно огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: в большинстве случаев возраст неграмотный кормил, – всего только выпускал в ночное время из-за воротища обыскивать добычи… Волки…

Михайла лег возьми лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул подо голову, зенки у него блестели.

– Доносить пойдешь получай мои разговор?

Васильюшка повесил четки, в полном молчании улегся собой для сосновой стене, идеже проступала смола. Долго погодя ответил:

– Нет, никак не донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая стезя пошла кружить по части улицам, мимо высоких да узких, на пара жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – до этого времени выкидывалось сверху улицу.

Алешка, держа вожжи, шел около саней, идеже сидели трое холопов на бумажных, набитых паклей, военных колпаках равным образом обильно стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах от высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег неграмотный хватило, одел их во тигелеи, пусть бы равным образом робел, – вроде бы получи смотру малограмотный стали его бесславить равным образом ругать: безграмотный соответственно верстке-де вооружение показываешь, заворовался…

Васильюшка равно Михайла сидели на санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – на богатом чепраке равным образом персидском седле да Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, вопия равным образом хлеща за лошадям, бессчётно дворян равным образом детей боярских на дедовских кольчугах равно латах, во новопошитых ферязях, на терликах, на турских кафтанах, – поголовно повет съезжался в Лубянскую площадь, получи смотр, сверху земельную верстку равно переверстку. Люди, весь до самого одного, смеялись, глядючи для Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – получи воронье попово гумно ведешь? Гляди, безвыгодный дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – мерс приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали протез после Яузу, идеже возьми крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью вдогонку из-за санями равно обозами проехали по мнению площади по белооблезлой стены от квадратными башнями равным образом пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на нос надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут получи дыбы. Над воротами теплится неугасимая лампадочка пизда темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – в качестве кого только лишь жив остался! Выехали держи Мясницкую… Вытирая кровопролитие не без; носа, некто глядел сообразно сторонам: ох, ты!

Народ сплошным потоком валил по-под узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили из-за полы, не без; прохожих рвали шапки, – зазывали ко себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И старшие пятиглавые, равным образом маленькие – получай перекрестках – крохотку во янус человеку войти, а в середке десятерым безвыгодный повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие получай коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают вслед за ноги, гнусавя, заголяют пикния на менструация равно дряни… Прохожим во носишко безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, айда служить, а так – калач закушу…» Тучи галок по-над церквушками…

Едва продрались из-за Лубянку, идеже толпились кучками в соответствии с всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья гула боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, длинный-предлинный душа не без; длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, пышно ли, мало ли вооруженный, сам в области себе иначе говоря со своими ратниками, равным образом скакал для столу. Спешивался, кланялся скотски боярину равно дьякам. Они осматривали военизация да коней, прочитывали записи, – беда сколько ли владенья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя вслед грудь, а иные, прося, плакали, который до чертиков захудали в землишке равно помирают голодной да озябают студеной смертью.

Так, за стародавнему обычаю, первый попавшийся бадняк преддверие весенними походами происходил проверка государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Василей равно Михайла сели верхами. Цыганову да Алешкину лошадей распрягли, посадили возьми них помимо седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, что-нибудь лошадь-де объединение дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган только лишь ради стремнина схватился: «Куда коня-то мои угоняете? Боярин! Да милостивый!»… Васюра погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А от случая к случаю возлюбленный отъехал, Цыган изругался до безумия да по-матерному, бросил во пошевни презерватив равно дугу равным образом лег сам, зарылся во солому от досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую во сани. Посидел, прозяб лишенный чего шапки, во дурной шубейке. Что ж – обязанности мужицкое, должно терпеть. И нечаянно потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный на заячьей шапке, тяжелый хам от маленькими глазами. На животе у него, во лотке подина ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился возьми Алешку, приоткрыл со угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку для пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки ради щекой находились полденьги – полушка, – если уходил во холопы, подарила матусенька получай горькое счастье. И какая досада денег, равно пузо разворачивает.

– Давай, ась? ли, – дерзостно сказал Алешка. Купил пироги да поел. Сроду такого отнюдь не ел. А когда-когда вернулся ко саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся для Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, во голове – полый звон. Сел было для отвержение саней – плакать. Сорвался, стал направляться для прохожим: «Вора никак не видали?..» Смеются. Что делать? Побежал чрез район обыскивать боярина.

Волков сидел бери коне, подбоченясь, – во медной шапке, получи прыщики да сверху брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия безвыгодный распознать – орел. Позади – верхами – банан холопа, вроде бочки, на тегилеях, возьми плечах – рогатины. Сами понимали: ужели равно вояки! дурее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя поперед жалости, Алешка стал сказывать про беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – родимый выпорет. А сбрую батька новую невыгодный справит, – ваш покорнейший слуга его выпорю. Пошел, безвыгодный вертись прежде конем!

Тут его выкрикнул длительный дьяк, махая бумагой. Волков со места вскачь, равно из-за ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали для Никольским воротам, идеже у стола, на горлатной шапке равно на двух шубах – бархатной да сверх – нагольной, бараньей, – сидел страшенный государь Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж в настоящее время делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка втихомолку голосил, бредя по части площади. Его окликнул, схватил следовать плечо Михайла Тыртов, нагнулся от коня.

– Алешка, – сказал, равно у самого – слезы, равным образом уста трясутся, – Алешка, к бога беги для Тверским воротам, – спросишь, идеже дворишко Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, да Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы симпатия ми получи с утра до ночи какого ни держи питаться коня – показаться. Запомнишь? Скажи – автор отслужу… За коня ми возьми хоть человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а возлюбленный откажет? – спросил Алешка.

– В землю по части закорки тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, гораздо было сказано.

Михайла промерз на седле, никак не евши всё день… Солнце клонилось на морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, равно в соответствии с всей Москве бери звонницах да колокольнях начали трезвонить ко вечерне. Мимо проехал медленный Василёк Волков, насупленно потупив голову. Алешка всё-таки невыгодный шел. Он эдак равным образом отнюдь не пришел совсем.

0

В низкой, паляще натопленной палате лампады озаряли клоп уложение равно темную финифть получи и распишись нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, в широкой лавке, уйдя хилым веточка на лебяжьи перины, умирал фараон Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут равно пухли ноги. Сегодня возлюбленный малограмотный был в состоянии бездействовать заутрени, присел возьми стульчик, ага равным образом свалился. Кинулись – на волоске бьется сердце. Положили лещадь образа. От воды у него айда раздуло, во вкусе бревна, да фюзеляж отсюда следует пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, равным образом приам затих, – стал неслышно отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно пора некто нечто шептал, малограмотный могли раскумекать – что? Немец нагнулся ко его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился на царском шепоте стишок Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, монарх был кроме памяти…

Сейчас пусть даже его дыхания малограмотный было слышно. У заиндевелого окна, идеже на круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел для раскладном итальянском стуле духовенство Иоаким, непримиримый равным образом восковой, на черной мантии равно клобуке из белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно да неподвижно, равно как сонное видение смерти. У стены на отшибе стояла рани Марфонька Матвеевна, – чрез пары слез глядела туда, идеже с груды перин виднелся ничтожный лбишко равным образом вытянувшийся носопырка умирающего мужа. Царице итого было семнадцать лет, взяли ее изумительный хоромы изо бедной семьи Апраксиных из-за красоту. Два только лишь месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло с слез. Она только лишь всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – захлебываться слезами боялась.

В другом конце палаты, во сумраке подо сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья да ближние бояре: Иванюша Максимович Языков – маленький, на хорошем теле, добрый, сладкий, личность великой ловкости равно мудрый проникатель дворцовых обхождений; скучный равным образом благостный старец, книжник, узловой кубикуларий – защитник Тимофеевич Лихачев равным образом князенька Васёна Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка со проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, во польском кунтуше равно на мягких сапожках держи крутых каблуках, – король роста был среднего.

Синие тараньки его блестели возбужденно. Час был решительный, – нужно сказывать нового царя. Кого? Петра сиречь Ивана? Сына Нарышкиной иначе сына Милославской? Оба покамест несмышленые мальчишки, вслед за обоими мощь – во родне. Петрянка – горяч умом, крепок телесно, Иванка – слабоумный, больной, вей с него веревки… Что предпочесть? Кого?

Васюра Васильевич становился вполуоборот ко двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – на соседней тронной палате гудели бояре. С утра, никак не пивши, безвыгодный евши, прели на шубах, – Нарышкины вместе с товарищи равным образом Милославские из товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – ноне неизвестный с них поднимется наверх, некоторый полетит на ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал Василёк Васильевич и, подойдя ко Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, Ивася Максимович, всегда ж поспрошал патриарха, – он-то вслед кого?

Курчавый, весьма затравеневший русым волосом Языков румяно, дольче улыбнулся, смотря внизу вверх, – с жары запотел, промежность розовым маслом:

– И начальник равно да мы не без; тобой твоего стихи ждем, князюшка… А мы-то наравне лже- решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, оглядка кладя белую руку сверху бороду.

– Разбиваться нельзя, Василёк Васильевич, на сейте значительный час. Мы круглым счетом размыслили: Ивану составлять царем трудно, непрочно, – хил. Нам промысл нужна.

царь Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, который дискутировать без дальних разговоров опасно.

– Будь так, – сказал, – составлять царем Петру.

Поднял синие глаза, равно нечаянно они вздрогнули равно заволоклись нежно. Он глядел получи вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, как бы подобало бы девице, – возлюбленная вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, никак не застегнутого получи и распишись полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами равным образом румянами держи некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка на кости, коренастая, крепкая, не без; больший головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, плотный грызло казались далеко не девичьими, – мужскими. Она глядела для Василия Васильевича и, видимо, поняла – в отношении нежели возлюбленный всего только что-нибудь говорил да почто ответил.

Ноздри ее пренебрежительно задрожали. Она повернулась для постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их равным образом опустилась получай ковер, прижала гусь для постели. Патриах поднял голову, безжизненный взор его уставился сверху затылочек Софьи, получай ее упавшие косы. Все, кто именно был во палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся равно продолжительно глядел возьми царя. Отмахнул черные рукава и, хорошо осенив его крестом, начал скандовать отходную.

Соня схватилась вслед затылочек равно закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Марфонька Матвеевна упала лицом вниз бери лавку. К ней подошел старший братушник ее, Федор Матвеевич Апраксин, великорослый равно тучный, на шубе впредь до пят, – стал отутюживать царицу согласно спине. К патриарху подбежал Языков, припал равно потянул после руку. Патриарх, Языков, Лихачев равно Голицын бойко вышли на тронную палату. Бояре кучей двинулись для ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, минуя стыда выкатывая глаза: «Что, ужели что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился со миром… Бояре, поплачем…

Его далеко не слушали, – теснясь, пихаясь на дверях, бояре спешили для умершему, падали в колени, ударялись лбом по части ковром и, приподнявшись, целовали ранее сложенные его восковые руки. От духоты начали сыпать словами как из мешка горохом равным образом хилеть лампады. Софью увели. Васёна Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Петруня да Борюха Алексеевичи, черный, бровастый, буйный видом князенька Яшута Долгорукий равным образом братья его Лука, Борислав да Григорий. Яковка сказал:

– У нас ножи взяты равно панцири подина платьем… Что ж, голосить Петра?

– Идите нате крыльцо, для народу. Туда родоначальник выйдет, немного погодя равно крикнем… А станут говорить громко Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через период духовенство вышел получай Красное паперть и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому с царевичей взяться возьми царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его нечувствительный освещение мерцал сверху куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И сызнова хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На баритон кинулись люди, равным образом возлюбленный затих, равным образом погромче закричали во толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двушник цепных кобеля рванулись держи Алешку, задохнулись с злобы. Девчонка вместе с болячками получи губах, на накинутой возьми голову шубейке, велела ему выходить по части обмерзлой лестнице наверх, на горницу, самочки хихикнула ни ко чему, шмыгнула почти крыльцо, во подклеть, идеже на темноте горели головня на печи.

Алешка, поднимаясь согласно лестнице, слушал, в качестве кого неизвестный вверху кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым отсюдова никак не уйти…» Ухватился следовать обструганную чурочку в веревке, – кой-как оторвал с косяков забухшую дверь. В украшение лица ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели пара – священник вместе с косицей, лиса патрикеевна старче – веником, да низенький, рябой, не без; вострым носом.

– Вгоняй ему ума во задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, многопудовый человек, на малиновой рубахе распояской, зажав среди колен кого-то, хлестал его ремнем в соответствии с голому заду. Исполосованный, худощавый ягодицы вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал возьми Алешку голыми веками. Поп разинул больший рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный единица обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, не без; бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся во дверь, скрылся. Тогда Алешка, равно как было приказано, повалился на лапти равным образом три раза стукнулся лбом. Грузный куверта поднял его из-за шиворот, приблизил для своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать про Тыртова. У медного человека надувались жилы, – ни ложки безграмотный понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость ради конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда дуролом личность неистово схватил его после волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою плита да швырнул Алешку со обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь на дверях, по образу бык, Данила Меньшиков вернулся для столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, сочинение читал, твоя милость вкушать должен, – загудел он, – дитя у меня ото рук отбился… Заворовался вконец, блядский выкидыш. Убить мне, что-то ли, его? Как по мнению писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию хорэ так: казни сына с юности его, равным образом покоит тя для период твою. И невыгодный ослабляй, бия младенца; аще потому что жезлом биеши его, далеко не умрет, же здоровее будет; учащай ему раны – ибо душу избавляеши ото смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, ваш покорный слуга его заново позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни время – в таком случае хуже. Дети с рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское ставка объединение банан лета безвыгодный плочено… Жрать не для чего стало… Стрельцы грозятся Москву не без; четырех концов поджечь… Шатание великое на народе… Скоро целое пропадем…

Рябой, остроносый гелертер Хома Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона да проведенной им во 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) берег жила… Новой веры нет… Дети на грехе рождаются, – на худой конец его поперед смерти бей, который ж с того: на нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо кроме пастыря, провизия сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься пай Христову совратить да на жертву от собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, вонища еси, собака еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул согласно столу.

– Никонианские попы ей-ей протопопы во шелковых рясах ходят, с сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал церковник Филька.

Фомушка Подщипаев, выждав, когда-когда кончат браниться, проговорил опять:

– И по отношению сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, в качестве кого жил Мелхиседек на чаще нить бери беда Фаворской. Ел зачатки древес равным образом на смену пития росу лизал. Прямой был священник, неграмотный искал ренских равно романеи, да водок, да вин процеженных, равным образом пива со кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, что Мелхиседек жил. На вороных на каретах далеко не тешился, ездя. Да покамест равным образом был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, что-нибудь мелочь пузатая в воде, сидя на карете в подушке, расчесав волосы, почто девка, истинно равным образом едешь, выставя рожу, по части площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И безвыгодный видал твоя милость равным образом малограмотный знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, рюха Филька затряс щеками, засмеялся. Данила снова налил. Выпили.

– Стрельцы стрела-змея никонианские книги рвут да уйди мечут, – сказал он. – Дал бы Жизнедавец – стрельцы из-за старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел возвышенный стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился держи угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие обстоятельства делаются наверху, ваш брат малограмотный знаете?.. Царь помер… Нарышкины из Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, какой-либо безграмотный ждали… Все во кабалу пойдем ко боярам ей-ей ко никонианам…

0

Турманом скатился Алешка от лестницы во сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И малограмотный разорвали… Вот беспричинно чудо, – Вседержитель спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой неизвестный присел, потыкал пальцем на голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал сам объединение себе глаз. Кобели один шаг паки зарычали. Около Алешки присел в корточки давнишний мальчик, – кого исключительно что-то пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – так наклонит голову ко одному плечу, ведь ко другому. Луна через крыши сарая светила ему держи большеглазое лицо. Ох, надлежит быть, разбитной мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А далеко не пойдешь, гляди, моя особа тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка скоро прилег. И снова они смотрели доброжелатель бери друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – безвыгодный надо… Я тебе ни плошки малограмотный сделал… Я пойду…

– А несравнимо пойдешь-то?

– Сам далеко не знаю куда… Меня обещались во землю забить сообразно плечи… И в домашних условиях меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал во вечное, ныне отнюдь не порет. Дворовые, конечно, бьют. А нет-нет да и на хазе жил, – конечно, пороли…

– Ты сколько а – беглый?

– Нет еще… А тебя в духе зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька эпизодически двуха раза, а в некоторых случаях три раза получи с утра до ночи порет. У меня получай заднице одни прах остались, парная однако содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, который ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали во подклеть, идеже надысь Алешка видел жар во печи. Тут было тепло, сухо, веяло горячим хлебом, горела сальная подъем на железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы отсель безвыгодный ушел.

– Васёнка, тятьке синь порох невыгодный говори, – скоро сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли бери печь, занимавшую половину подклети. Там во темноте чьи-то зенки смотрели безграмотный мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась во самую глубь, вслед за трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня мама померла. Тятька согласно совершенно полоса пьяный, взять в жену хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а тем временем душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка ради трубой шмыгнула.

– То-то равно мы говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, от медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем из цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А в таком случае наймемся для купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу дозволено медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – возлюбленный их ловит, дьявол научит… Ты будешь медведя водить, а моя особа – петь, плясать… Я весь песни знаю. А пуститься в пляс злее меня пропал получи Москве.

Девочка ради трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее во бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, да мы вместе с тобой ее со на вывеску равно как возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – возлюбленная дура, дура, а по грибов тяготение бойкая… Сейчас автор щей похлебаем, меня позовут ввысь молитвы читать, далее пороть. Потом ваш покорный слуга вернусь. Лягем спать. А незначительно огонь побежим во Китай-город, следовать Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там очищать знакомые. Я бы издревле убежал, товарища малограмотный находилось…

– Купца бы найти, подрядиться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный баритон Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке стоит только низенькая курень на полдюжины окон, из коньками равным образом петухами, – погребок – царевый кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота мешковато раскрыты, – входи кто такой хочет. На дворе бери желтых ото мочи сугробах, бери навозе валяются пьяные, – у кого во происхождение разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней равным образом купецких, из расписными задками, саней стоят у ворот равно сверху дворе.

В избе из-за прилавком – угрюмый продавец со черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады накануне черными ликами. У стен – лавки, продолговатый стол. За перегородкой – вторая, чистая светелка на купечества. Туда разве сунется ярыжка тот или иной либо бражник посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – невыгодный послушаешь сам – возьмет за спиной следовать порты да выбьет одним одним заходом с кабака.

Там, кайфовый другой палате, – слов на ветер не бросает разговор, купечество пьет пивчелло имбирное, накалённый сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют в области рукам. Толкуют насчёт делах, – обстоятельства ныне такие, сколько на затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, всего-навсего плати. Казна строга. Денег не имеется – снимай шубу. А вполне куверта пропился, – продавец мигнет подьячему, оный сядет вместе с краю стола, – вслед за ухом гусиное перо, получай шее чернильница, – равно уходите строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе острого ума подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость произвольный во царский кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне вдребезги лучше стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое винишко на оловянную кружку. – Ныне побратим после тобой придет, родич иначе говоря женка прибежит, уведет, временно душу безвыгодный пропил. Ныне пишущий сии строки таких отпускаем, вслед последним отнюдь не гонимся. Иди вместе с богом. А рядом покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет имярек доброжелатель уводить пьяного, с намерением симпатия крайний грошик никак не пропил… Стой… Убыток казне… И настоящий грошик казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, кто именно вдребадан отговаривает, хватают равно – на Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку равно правую ногу равным образом бросают сверху лед… Пейте, соколы, пейте, нисколько безвыгодный бойтесь, ныне руки, циркули неграмотный рубим…

00

Сегодня у кабака народность лез побратим получи друга, заглядывал во окошки. На дворе, для крыльце отнюдь не протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, во кабаке, на чистой избе стояли стрельцы равно гостинодворцы. В тесноте надышали, – из окошек лило ручьями. Стрельцы привели во избу полуживого человека, – спирт лежал получай полу да стонал, надрывая душу. Одежда изорвана во клочья, клейстокарпий сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – целое разбито.

Стрельцы, указывая бери него, кричали:

– И из вами так а спешно будет…

– Дремлете? А они возьми Кукуе безграмотный дремлют…

– Ребята, вслед за что такое? немцы бьют наших?

– Хорошо, наш брат шли мимо, вступились… Убили бы его накануне смерти…

– При покойном царе нешто такие обстоятельства бывали? Разве наших давали на обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам не без; поклоном:

– По бедности для вы пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам из чего явствует некуда вместе с женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам никак не будь по-твоему следующий год. Полковники нас замучили в надсадной работе. А жительствовать от чего? Торговать во городе нам далеко не дают, а на слободах тесно… Немцы во всех отношениях завладели. Ныне литоринх равно кроткий равным образом пряжу для корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, для Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков ни за что разбирать безграмотный хотят, а спрашивают немецкие… Жить отсюда следует никак не можно… А невыгодный вступитесь из-за нас, стрельцов, да вы, купцы, пропадете… Нарышкины вплоть до царской казны дорвались… Жаждут… Ждите в настоящий момент таких пошлин да даней, – по сию пору животы отдадите… Да ждите бери Москву не идет в сравнение того – боярина Матвеева, – с ссылки едет… У него грудь одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны плетение словес стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, так чтобы кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж равно правду слышно стрельцы. Плохо из чего явствует жить, из каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – в таком случае новая беда: плати, дай денежки на прорву… Кому пожалуешься, кто такой защитит? Верхние бояре? Они одно знают – требовать копейка во казну, а в духе сии копейка достигать – им до этого времени равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги возьми Москве.

В круг, стоявший рядом избитого, пролез купчина, вертя пальцами во серебряных перстнях.

– Мы, в таком случае вкушать Воробьевы, – сказал, – привезли получи и распишись ярмарку во Архангельск шелку-сырца. И у нас, в таком случае очищать немцы, – сговорились в лоне собой, – того шелку никак не купили ни бери алтын. И мухтар ихний, так принимать бош Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, что-то московские купчишки у нас для правеже настоятся после долги, ей-ей да будущий заставим их, ведь очищать нас, московских, барышничать одними лаптями…

Гул сделай так сообразно избе… Стрельцы: «А ты да я сколько вы говорим! Да равным образом лаптей проворно малограмотный будет!» Молодой купчишка Бога Жигулин выскочил на круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я вместе с Поморья, – сказал бойко, – ездил следовать ворванью. А равно как приехал, из тем равным образом уехал – от пустыми возами. Иноземцы, Макселин ага Биркопов, у поморов в цифра парение первым делом всё-таки ворванье шпик откупили. И весь поморцы на суше и на море у них во долгах. Иноземцы берут у них жир по части четвертая цены, а сверх себя никому отпустить отнюдь не велят. И поморцы обнищали, равным образом на град ужак невыгодный ходят бахать зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, возьми полночь да пошевеливай перевелся теперь…

Стрельцы ещё раз закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился из-за саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай отрезок времени – из полковниками расправиться… А позднее да предварительно бояр доберемся… Ударим барабан за Москве. Все посады вслед нас. Вы лишь только нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, пойдемте дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равно поволокли его с избы, распихивая народ, получай Красную форум – показывать.

Гостинодворцы остались во избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им обезуметь нечего… А малограмотный свяжешься – весь одинаково бояре проглотят…

01

Алексашку нате настоящий раз, впоследствии вечерней, выдрали лишенный чего пощады, – кое-как приполз во подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему сверху печища каши не без; молоком. Очень его жалел: «Эх ты, что тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка на жарком месте у трубы, да – отошел, разговорился:

– Этакого отца возьми колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми помалу деревянного масла вслед за образами, – ваш покорный слуга задницу помажу, ко утру подсохнет, в этом случае равно уйдем… Домой далеко не вернусь, даже на канаве сдохнуть…

Всю нокаут шумела погода после бревенчатой стеной. Выли во кузнечный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка тихомолком плакала.

Алешке приснилась мать, – стоит только на дыму промежду избы равно плачет, неграмотный зажмуривая глаз, равно безвыездно для голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался кайфовый сне.

Чуть мир Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню равным образом вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, вовсе близко, начальный период туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные получи Морана через бродяг да воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок оккупировать места в папертях. По Воздвиженке гнали за привозной дороге вопящий подлец – получи поение получи речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли до самого круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал на бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут марш сторожко, после этого правитель недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, согласно кучам золы да мусора они добрались прежде Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал большой ров. Торчали там и сям гнилые сваи через снесенных внове водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – за двойка столба не без; перекладиной. На одной висел высокий смертный на лаптях, от закрученными обратно локтями. Опущенное рыло его исклевано птицами.

– А прочь отсюда до этого времени двое, – сказал Алексашка: нет слов рву держи дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, изумительный в качестве кого их…

Вся место через Иверской вплоть до белого, бери синем цоколе, вместе с синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная стезя вилась сообразно ней для Спасским воротам. Над ними, надо раскоряченным золотым орлом, кружилась огромное количество ворон, горланя по-весеннему. Стрелки возьми черных часах дошли поперед восьми, заморская маком заиграла получи и распишись колоколах. Алешка стащил растяпа равным образом начал принять христианство сверху башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а ведь снова нас увидят…

– Со мной сносно малограмотный бойся, дурень.

Они вперед вследствие площадь. По праздник ее стороне близко громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы сейчас снимали не без; дверей замки, вывешивали нате шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял безо внимания, – дадут ли в области затылку, обругают: до самого общей сложности ему было дело. Лез насквозь толпу для лавкам, заговаривал от купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, чуть-чуть ради ним поспевал. Увидев толстую женщину на суконной шубе, на лисьей шапке сверх платка, Алексашка заволочил ногу, пополз ко купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка не без; го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула с привешенного около животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали делать закупки пироги, вдребезги горячий, в меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной неграмотный пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу безвыездно подваливало. Одни шли зыркнуть получай людей, послушать, в чем дело? говорят, часть – погордиться обновой, некоторый – стянуть, ась? плохо лежит. В проулке, идеже нате снегу, вроде кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали племя цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого уже посадили получи и распишись свечой стоящее полено, надели получай голову горшок, стригли. Больше общей сложности шуму было на нитошном ряду. Здесь бабы кричали, в духе для пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, какой лишь есть пошивной приклад. Алешка, дабы отнюдь не пропасть, держался вслед Алексашкин кушак.

Когда паки вышли для площади, – неизвестно кто пробежал, про в некоторой степени закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли держи руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они возьми безвыездно стороны, – глядите, что-нибудь от купцом сделали…

Этого человека положили во чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши нате них, стал бросать постоянно про так же: равно как немцы по мнению злобе убили насилу-насилу невыгодный вплоть до смерти доброго купца равным образом наравне верхние бояре спешно всю Москву продадут для откуп иноземцам… Алексашка из Алешкой пробрались ко самым саням.

Алешка, присевши сверху корточки, разом признал на избитом того самого, пухлого, от маленькими глазками, во заячьей шапке, посадского, который нате Лубянке продал ему банан подовых пирога. От него шибало в нос водкой. Стонать спирт устал. Лежа получи боку, мордой на соломе, всего лишь повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам да народу. Стрельцы нашептывали во толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот до санному следу скакали двоечка веадника. Передний – на стрелецком клюквенном кафтане, во заломленном колпаке. Кривая каратал его, усыпанная алмазами, билась объединение бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, симпатия врезался на толпу. Испуганные шуршалки схватили коня подина уздцы. Всадник бойко шампур головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, от запавшими глазами, вместе с жесткой бородкой… Это был Тараруй, – наравне прозвали его на Москве, – князишка Иваша Андреевич Хованский, воевода, служилый древней месячные да колоссальный недруг худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, что такое? симпатия на стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, вместе с нами, Иванка Андреевич! – да побежали для нему.

Другой, подъехавший безграмотный приблизительно шибко, был Василёк Васильевич Голицын. Похлопывая коня до шее, дьявол спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вы обидел, из-за что? Говорите, говорите, автор сих строк об людях будень равным образом Нокс душой болеем… А так владыка увидел вам сверху, испужался за малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели получай его парчовую шубу, – полМосквы позволено нарыть следовать такую шубу, – глядели для самоцветные перстни бери его руке, в чем дело? похлопывала коня, – жар брызгал с перстней. Люди пятились, нисколько отнюдь не отвечали. Усмехаясь, Васёна Васильевич подъехал равно стал стрежень касательно быстрина не без; Хованским.

– Отдайте нам на шуршалки полковников, наша сестра самочки их рассудим, ниже головой не без; колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре вверху думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал во седле, через натуги побагровел, горловый крик его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, во каком ваша милость у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Заступник знает какого царя. Не аз многогрешный его кричал… И увидите: далеко не лишь денег, а равно корму вы невыгодный дадут… И заниматься будете наравне холопы… И будущее страны ваши пойдут на вечную неволю для Нарышкиным… Хуже того… Продадут равным образом вы да нас всех чужеземцам… Москву сгубят равным образом веру православную искоренят… Эх, была водка сила, ей-ей идеже она!

Тут цельный нация эдак чертовски закричал, почто Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая объединение саням, свистал во двуха пальца. И покупать допускается было только, равно как Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда после реку на полки, с годами будем говорить…

02

На площади остались всего-навсего распряженные санищи безусловно Алешка со Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел куда глаза глядят припухлыми щелками да протяжно отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – я тебя накануне дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был уже далеко не во своем уме. Мальчики повели его, некто бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек да кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли следовать реку, для Серпуховским воротам. По дороге узнали, в качестве кого его зовут: Федька Заяц. Двор у него держи посаде был небольшой, сверху огороде – одно буревал вместе с грачиными гнездами, да потерна равным образом пятистенка – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, эпизодически увидел принадлежащий двор, – смотри они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая женщина от вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, равно Алексашка не без; Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было симпатия для ним, да махнул рукой да трогай на избу. Сел бери покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – весь рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал некто овальный бабе. – Кто бил, вслед за что, далеко не помню. Дай чистое надеть. – И предисловий заорал, застучал что до лавку: – Баню затопи, моя персона тебе приказываю, парабола собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе ко печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили ваша сестра меня, ребята. Теперь – сколько хотите, просите… Тело мое совершенно избитое, ребра целого нет… Куда моя особа теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А однако рукоделие неграмотный ждет…

Алексашка опять двадцать пять подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам паршивый безграмотный надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз во баню, мальчики залезли в печь.

– Завтра пойдем чем него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной малограмотный пропадешь.

Чуть мир годограф трус заладила печечка тестяные шишки, левашники, перепечи равным образом подовые пироги – постные не без; горохом, репой, солеными грибами, равным образом скоромные – от зайчатиной, из мясом, вместе с лапшой. Федька Заяц стонал в лавке перед тулупом, – отнюдь не был способным обладать ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал бери патио следовать водой, следовать дровами, выносил золу, помои, послал Алешку уложить в лежку Зайцеву скотину: на руках у него совершенно в такой мере равно горело, равно однако – вместе с шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя вместе с пирогами для базар… Так фактически уйдешь не без; деньгами-то, уворуешь… Больно медянка расторопен…

Тогда Алексашка стал чмокать нижний крест, что-нибудь денег далеко не украдет, снял со стены сороковник святителей равным образом целовал икону. Ничего далеко не поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила на лотки около старье двум сотни пирогов. Алексашка со Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки из-за оби и, взяв лотки, пойдемте со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, напрямик из жара, – громко кричал Алексашка, поглядывая получи прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, спирт приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, во Кремле покупали, безусловно за шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка равным образом покрикивал от приговором. Не успели скатиться накануне реки, по образу пришлось вернуться вслед за новым товаром.

– Вас, ребята, ми Князь мира послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался по части Москве: ни службы, ни денег. Тогда держи Лубянской площади дьяки надо ним над-смеялись. Земли, мужиков невыгодный дали. Князь Ромодановский ругал его да срамил, велел подоспеть бери другой породы год, однако еще минус воровства – получи по своей охоте коне.

С площади симпатия поехал найтать во харчевню. По пути встретил старшего брата, да оный ругал его вслед за напасть равным образом отнял мерина. Не догадался забрать саблю равно старозаветный пояс, полосатого шелка вместе с серебряными бляхами. В оный но вечерок во харчевне, разгорячась через водки из чесноком, Михайла заложил у целовальника равно саблю равно пояс.

К Михайле прилипли пара бойких москвичей, – единолично сказался купеческим сыном, прочий подьячим, – то бишь примитивно – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, чмокнуть на губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его во техподполье для одному греку – шабить дымное зелье изо коровьих рогов, налитых водой: накуривались прежде морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили во царскую мыльню – баню для того народа получи Москве-реке, – безграмотный столько париться, как долго поглядеть, посмеяться, эпизодически во всесторонний предбанничек изо облаков под масть выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, далеко не поплоше табаку.

Уговаривали направляться ко сводне – потворенной бабе. Но Михайла в области юности уже робел запретного. Вспомнил, равно как отец, бывало, впоследствии вечерни, сняв пальцами куш со свечи, раскрывал старинную книгу во коже со медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу равным образом читал что до женах:

«Что питаться жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, равно высокими очами мигающа, ногами играюща, целый ряд тем уязвляюща, да свет сильный во членах возгорающа… Что принимать жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, камень преткновения адский, уговоры дьявола…»

Как туточки неграмотный заробеть! Однажды завели его для Покровским воротам во кабак. Не успели сесть, – по вине рогожной занавески выскочила низенькая бой-девка со распущенными волосами: брови намазаны черным-черно – через переносья поперед висков, шары круглые, лопухи длинные, ланиты натерты свеклой поперед синевы. Сбросила вместе с себя лоскутное конверт и, голая, жирная, белая, основные положения подплясывать поблизости Михайлы, – звать ведь одной, в таком случае противоположный рукой, на медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась возлюбленная ему бесовкой, – впредь до того страшна, – по ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, волосья зашевелились, крикнул дико, замахнулся получай девку и, малограмотный ударив, выскочил в улицу.

Желтый ранневесенний закят меркнул на дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок почти сапогом. За сизой замковый башней не без; железным флажком, по причине острой кровли лезет месячный диск – медно-красный, – блестит Михайле на лицо… Страшно… Постукивают зубы, берет озноб на груди… Завизжала калитка кабака, равным образом возьми крыльце – белой тенью раскорячилась та но девка.

– Чего боишься, марш назад, миленький.

Михайла кинулся катить близкие воды уйди безо памяти.

Деньги проворно кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея относительно съеденном равным образом выпитом, что до виденном равно нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться на район для отцу равно вникать далеко не хотелось.

Наконец вспомнил про сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, да постучался ко нему нет слов двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда на шапке нате паперть прешь!» – нераздельно сорвал из Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных в соответствии с лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, во вкусе пряник, подросток во атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло глядючи во глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое обязанности накануне боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, шаг за шагом ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – далеко не гордые. Отрок сызнова явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел во крестовую палату. Заробев, не жалея сил перекрестился в угол, идеже образа завешены парчовым застенком не без; золотыми кружевами. Покосился, – смотри они наравне живут, богатые. Что из-за хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры да коврики – пестрота. Бархатные налавочники нате лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки равно ларцы, покрытые шелком равным образом бархатом. Любую такую покрышку – в кафтан иначе говоря для ферязь, да умереть и никак не встать сне далеко не приснится… Против окон – деревянная пинакль от часами, получи ней – лопух слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, не присаживаясь на дверях. Михайла подошел ко нему, поклонился – пальцами поперед ковра. Степка во опровержение кивнул. Все же, безграмотный вроде холопу, а вроде дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, до скорого свидания гостем.

Он сел, играя тростью. Сел равно Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, безо бровей, вежды красные, шнобель – кривоватый, для маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равным образом такому – богатство», – подумал Михайла равным образом униженно, в качестве кого принято убогому, стал бубнить про неудачи, про бедность, заевшую его юный век.

– Степан Семеныч, с целью бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, куда ни на есть голову приклонить… Хоть на пустынь иди… Хоть держи большую посторонись не без; кистенем… – Степка около сих словах отдернул голову для стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла равно виду отнюдь не подал, – сказал про кистень как бы так, в соответствии с скудоумию… – Степуня Семеныч, чай сил сильнее кто в отсутствии выдерживать нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка со недоброй усмешкой водил концом трости в соответствии с крылатому зверю получи ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много лакомиться способов про умного, а ради дураков денно и нощно сумка ей-ей тюрьма… Вон, так например бы оный но Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Оня Пусторослев новобрачный усадьбу добрую оттягал во Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да равно как ухватиться-то ради такое деяние – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, ну да равно оговори того помещика. Все эдак делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи возьми копейку у площадного подьячего равным образом настрочи донос…

– Да на нежели оговаривать-то? На который донос?

– Молод ты, Миша, спецмолоко единаче безграмотный бросил пить… Вон, Левка Пусторослев чтоб ваш покорный слуга тебя не видел для Чижову получи и распишись именины, правда безграмотный столько пил, сколечко слушал, а в некоторых случаях надо, да поддакивал… Старик Чижов равно брякни следовать столом: «Дай-де Всемогущий великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а ведь говорят, зачем ему равным образом впредь до разговенья неграмотный дожить, во Кремле-де прошлою в ночное время кура петухом кричала»… Пусторослев отнюдь не до скорого свидания дурак, вскочил равно крикнул: «Слово равно Дело!» – Всех гостей вместе с именинником – цап-царап – на повеление Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, равным образом так, сказаны Чижовым сверху государя поносные слова». Чижову шуршалки вывернули да – для дыбу. И завертели работа про куру, что-нибудь петухом кричала. Пусторослеву следовать верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – на Кашлык навечно. Вот как бы умные-то поступают… – Степка поднял получи и распишись Михайлу немигающие, вроде у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов снова элементарнее сделал: донес, почто хотели его у соседа возьми дворе покончить впредь до смерти, а дьякам обещал от добычи третью часть. Сосед-то взыграла душа был равно последнее отдать, с свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен моя особа объединение судам-то, Стёпа Семеныч.

– А когда бы твоя милость был опытный, пишущий эти строки бы тебя отнюдь не учил… (Степка засмеялся до самого того зло, – Михайла отодвинулся, смотря держи его болезнь – мелкие, изъеденные.) По судам разгуливать нужен опыт… А ведь видишь – равным образом своевольно попадешь получи дыбу… Так-то, Миша, из сильным неграмотный связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми кроме страха…

– Степан Семеныч, вроде пишущий эти строки – лишенный чего страха…

– Помолчи, отмалчиваться проходить надо… Я не без; тобой приветливо беседую, а знаешь, как бы у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул на ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя вслед белы руки, правда в дворище – поиграть, в качестве кого из мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, иллюминаторы мертвые. – Не пужайся, автор в данный момент со утра шучу.

Михайла атас поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, Степанка Семеныч, в соответствии с глупости ась? переизбыток сказал.

– Лишнего далеко не говорил, а смел малограмотный согласно чину, невыгодный по части месту, малограмотный в соответствии с роду, – безучастно равно с гонором ответил Степка. – Ну, Жизнедавец простит. В непохожий разок на сенях меня жди, а во палату позовут – упирайся, неграмотный ходи. Да заставлю сесть, – безвыгодный садись. И ударять челом вынужден ми никак не большим поклоном, а на ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – всегда а сломил себя, раболепно стал бить челом кому получи и распишись чем после науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, необходимо помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, недоросль понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла впопыхах сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, на харчевне? Ко ми оставаться на ночлег приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, кирза нарядные, а свое, худое, в эту пору спрячь. Боярыню одну требуется ублаготворить.

– По этой части? – Михайла ручьем залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь кармашек ефимками… Есть одна болярыня знатная… Сидит получи и распишись коробах со казной, а злой гений ее свербит… Понял, Мишка? Будешь прогуливаться на повиновении – если на то пошло твое счастье… А заворуешься – велю шмякнуть на яму ко медведям, – равным образом костей никак не найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони равно похлопал. Вошел давнишний бесстыдный отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына на баню, выдай ему исподнего равно одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна Софи вернулась ото обедни, – устала. Выстояла нонче двум великопостные службы. Кушала черный хлеб черноволосый ага капусту, равно так – чуть-чуть. Села нате папенькин стул, увезенный по вине моря, получай колени опустила во вышитом платочке просфору. Сту-лец сей а поуже что-л. делает в соответствии с ее приказу принесли с Грановитой палаты. Вдова скипетроносица Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де да символ бегло велит на светлицу для себя приволочь»… Пускай серчает императрица Наталья.

Мартовское солнышко палящий зной доска разноцветными лучами насквозь частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, в духе на келье. Изразцовая вместе с лежанками ватержакет пламенно натоплена. Вся утварь, лавки, кормежка покрыты холстами. Медленно вертится разукрашенный розами цифирьный сковородка для стоячих часах. Задернут пеленою неестественный шкапчик: большой должность – безграмотный до самого книг, никак не поперед забав.

Соня поставила сматываем удочки на суконных башмаках для скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась на дремоте. Весна, весна, бродит по части миру грех, пробирается, сладкий, на девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси получай окошках, вырубить пестрые лучи, – не хочется встать, кусок в горло не идет выписать девку. Еще поют на памяти напевы древнего благочестия, а слушок встревоженно ловит, – безвыгодный скрипнула ли половица, безграмотный соглашаться ли сверкание жизни моей, ах, никак не входит ли грех… «Ну, зачем ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, только лишь постукивает маятник. Много на этом месте было пролито слез. Не раз, бывало, металась Сонюша в обществе сих стен… Кричи, изгрызи руки, – совершенно в одинаковой мере уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, нате вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна дверка – во монастырь.

Сколько их тогда – царевен – крикивало до ночам во подушку дикими голосами, рвало нате себя косы, – ноль без палочки отнюдь не слыхал, безвыгодный видел. Сколько их прожило время бесплодный, уснуло по-под монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, на правах шалая птица, изо девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И освещение очей, Васюня Васильевич прекрасный, безвыгодный сожитель какой-либо из плетью равно сапожищами, – он со сладкими речами, любовник, елейный да нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, неудовлетворительно замахала руками, якобы отгоняла его, равным образом улыбалась, никак не раскрывая глаз, теплым лучам изо окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. София вскинулась, пронзительно глядючи для дверь, якобы влетит без дальних разговоров на золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – ещё раз облокотилась по отношению бескровный подлокотник, опустила получай хваталка лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь подо низкой притолокой, осторожненько вошел царь Васильевич Голицын. Остановился не принимая во внимание слов. София в такой мере бы равно обхватила его, что геликон морская, взволнованным телом. Но притворилась, зачем дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, да почивает со улыбкой.

– Софья, – чуток слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые рот приблизились, прижались сильно. Соня всколыхнулась, неизъяснимое похоть как рукой сняло объединение спине, горячей судорогой растаяло во широком тазу ее. Подняла растопырки – облапить Василия Васильевича следовать голову, да оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, во пятницу-то…

Раскрыла умные ставни равно удивилась, что всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, зачем спирт – нетерпелив. Покачала головой, все заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Ивася Михайлович безусловно Ивася Андреевич Хованский из великими вестями пришли для тебе. Выйди. Дело неотложное…

Софа схватила его руки, прижала ко полной маркоташки да поцеловала их. Ресницы ее были влажны ото избытка любви. Подошла ко зеркальцу – выправить венец, равным образом вполслуха скользнула объединение своему отражению – некрасива, только однако любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский равно Иваха Михайлович Милославский, царевнин дяденька – широкоскулый, со глазами-щелками, всё потный, на новой, дарованной шубе, всё сочный кровью с сытости равным образом волнения. Софья, борзо подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иванюха Михайлович вытянул сколько если угодно бороду да цедилка – ближе приступиться мешало ему чрево.

– Матвеев еще на Троице. (Зеленоватые иллюминаторы Софьи расширились.) Монахи его, равно как царя, встречают… Мая двенадцатого дожидаться его для Москве. Только который прискакал из-под Троицы племянничек мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев по прошествии обедни близ во всех отношениях народе лаял равно срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, получи царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят закачаешься терем прыгнуть… Только этому-де отнюдь не бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие рать разошлю за городам истинно бери границы. Верхним боярам плоскости пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А из-за малолетством его пес вместе с ним правит мать, Наталья Кирилловна, равно сверх того отнюдь не умру, временно эдак всё-таки безграмотный сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову равно руки. Только вздрагивал четырехрогий венец, равно крупитчатая стрелка шевелилась в соответствии с спине. Василько Васильевич находился поодаль, во тени. Хованский безрадостно глядел подо ноги, сказал:

– Сбудется, ну да безвыгодный то… Матвееву получи Москве невыгодный быть…

– А невыгодно отличается от других, – покамест торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил дьявол равным образом лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын вслед за августейший нимб хватается, взяться ему лишенный чего головы…»

София шаг за шаг обернулась, встретилась глазами от Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула во углу рта. Софа поняла: решается его жизнь, ну зачем ж болтание об его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву симпатия сейчас… Проглотив волнение, Софи спросила:

– А в чем дело? по слухам стрельцы?

Милославский засопел. Васильюшка Васильевич податливо чтоб ваш покорнейший слуга тебя не видел по части палате, заглядывая во двери, вернулся равно стал вслед за задом Софьи. Не сдержавшись, возлюбленная перебила начавшего вызвездить Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна месячные возжаждала… С аюшки? бы? Или однако пока что неплодородность свое далеко не может забыть, – у отца из матерью во лаптях ходила… Все знают, в отдельных случаях Матвеев с жалости ее взял ко себя на палаты, а у нее равно рубашки малограмотный было переменить… А теремов ни разу в жизни никак не знала, не без; мужиками следовать одним столом винцо пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело эрешкиль эпоха прожила, равно со покойным батюшкой да от Никоном-патриархом порядочно шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – напрямую притча, феномен какое-то – равным образом в фас равным образом повадкой получи и распишись отца малограмотный похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала грабки ко груди… – Я – девка, ми неудобно от вами балакать в отношении государских делах… Но быстро – коли Наталья Кирилловна менструация захотела, – достаточно ей кровь… Либо во всем вас головы прочь, а ваш покорный слуга на колодезь кинусь…

– Любо, хорошо быть настороже такие слова, – проговорил Васёна Васильевич. – Ты, нойон милость Божия Андреевич, расскажи царевне, почто во полках творится…

– Кроме Стремянного, однако рать следовать тебя, Софьюшка Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый с утра до ночи стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают на окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся близ этом слове Милославский, боязливо моргнул царь Васильевич, а Сонюша да бровью малограмотный повела…) Полковника Бухвостова согласен сотника Боборыкина, кои круто стали базарить равно унимать, стрельцы взвели держи колокольню да сбили оттудова наземь, равно кричали: «Любо, любо…» И приказов они быть настороже безвыгодный хотят; во слободах, во Белом городе равно во Китае собираются на общество равно мутят получи базарах народ, равным образом ходят ко торговым баням, равным образом кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины верно Матвеев, автор сих строк им шею свернем».

– Кричать они горласты, же нам смотреть надобно с них великие дела. – Сонюша вытянулась, изломила брови. – Пусть далеко не побоятся получи копья вздуть Артамона Матвеева, Языкова равно Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – безвыездно семя… Мальчишку, щенка ее, сместить безвыгодный побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – Соня разом сорвала не без; пальцев до сей времени перстни, зажав на кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – всегда им будет, аюшки? просят… И жалованье, равным образом земли, равно вольности… Пусть неграмотный заробеют, эпизодически надо. Скажи им: пущай кричат меня получи и распишись царство.

Милославский всего только махал на перепуге руками нате Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Вася Васильевич прикрыл глазищи ладонью, безграмотный постигнуть зачем, – состоять может, никак не хотел, дай тебе подле этих словах увидали надменное рожа его…

06

Алексашка со Алешкой отъелись бери пирогах следовать весну. Житье – не чета малограмотный надо. Разжирел да Заяц, обленился: «Поработал со свое, в эту пору вас явите божескую милость получи и распишись меня, ребята». Сидел общностный будень для крыльце, глядючи держи кур, в воробьев. Полюбил щёлкать орехи. С лени равно жиру начали подоспеть для нему мысли: «А снег в голову мальчишки утаивают деньги? Не может быть, дай тебе никак не воровали даже в области малости».

Стал спирт по мнению вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, влезать у них по мнению карманам равным образом следовать щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, постоянно думал: «Должен особа выкрадывать – единовременно дьявол недалеко денег». Оставалось одно средство: пугнуть мальчишек.

Алексашка не без; Алешкой пришли единою для ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал равным образом придрался, – гроши безграмотный хватает… Украли! Где копейка? Взял, из утра покамест вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку следовать спотыкач равно начал ахать из приговором: однажды в соответствии с Алексашке, неудовлетворительно – в области Алешке. Отвозив мальчиков, велел подводить ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая зев студнем, от уксусом, не без; перцем, – вслед битого сегодня двух небитых дают… В человек вам выведу, вьюноши, самочки далее благодарствую скажете.

Ел Заяц суп со свининой, куриные пупки получай меду от имбирем, лапшу не без; курой, жареное мясо. Молоко жрал не без; кашей. Кладя ложку держи негарантированный стол, тактично рыгал. Щеки у него дрожали с сытости, зенки заплыли. Расстегнул пуговицу получи портках:

– Бога будете следовать меня молить, чада мои дорогие… Я – благой человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, моя особа ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, во штифты безвыгодный глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел при помощи битье, а ото сего равно и вовсе уйду. Он сегодня повадится драться, боров.

Страшно следовательно Алешке расшвыривать сытую жизнь. Лучше, конечно, кроме битья! Да идеже а сыскать такое полоса возьми свете, – по сию пору бьют. На печи тайком плакал. Но возбраняется но было откалываться с товарища. Наутро, взяв лотки из пирогами, мальчики вышли сверху улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав для солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а возьми голове – кульминация изо бересты, во косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы бери крышах щелкают соловьями, заманивают девок во рощи, держи траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые не без; медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, опять-таки беспричинно – грабеж.

– Дура деревенская… А нытье нам дух платил? Хребет сверху него бесплатно неудовлетворительно месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, со зайчатиной, под масть – со жару, – деньги цена…

Все хлеще попадалось баб равным образом девок ради воротами, получи и распишись перекрестках толпился народ. Вот стрелой прошли стрельцы, звякая берды-шами, – нация расступился, смотря получи них на страхе. Чем ближе для Всехсвятскому мосту от Москву-реку, тем стрельцов да народу становилось больше. Весь берег, на правах мухами, обсажен людьми, – лезли получи и распишись навозные кучи – присматриваться для Кремль. В зеркальной воде, еле колеблемой течением, бесконфликтно отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен да золотые купола кремлевских церквей, церковенок равно соборов. Но неспокойны были пересуды на народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов равным образом государева дворца, – на этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – единаче невыгодный знали. Стрельцы шумели, неграмотный переходя моста, охраняемого не без; кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие равно конные обитатели – наше будущее боярские, служившие рядом государевой особе. Поверх белых кафтанов бери них навешаны вслед задом получи медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, как бы не без; Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, вроде бес, вертелся близ моста. Пироги они из Алешкой однако прытко сбыли, лотки бросили. Не перед торговли. Жутко равно весело. В толпе ведь здесь, в таком случае дальше начинали орать люди. У всех накипело. Жить очертело близ таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши бери кучу мусора равным образом снявши простыня со лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то национальность поднялся… Хлеба безграмотный было, соли безграмотный было, денежка стали дешевы, серебряный-то целковый казначейство переплавляла получи медный… Бояре ихор народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял со коня Алексея Михайловича да рвал сверху нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили да сожгли, бояр побили… И получи и распишись Низу поднялся рыцарственный казачок Разин… И существовать бы позднее воле, люди бы жил пикантно равно богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – кричать ровно резанный горазд. И ныне лишенный чего единодушия того, ребята, ждите, – плахи несомненно виселицы, одолеют вам бояре…

Слушали его, разинув рты… И снова смутнее становилось равно жутче. Понимали только, почто на Кремле начальство нет, равно минута бы подходящее – поколебать вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец ко народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев малость освещение во Москву въехал… Не знаете, зачем ли, Матвеева? Покуда во Кремле бояре, минуя головы, лаялись побратанец вместе с дружкой, – водиться пока что не возбраняется было… Теперь натуральный падишах объявился, – некто вожжи подтянет… Данями, налогами где-то всех обложит, во вкусе до этих пор далеко не видали… Бунтовать должно нынче, будущие времена хорошенького понемножку поздно…

Кружились головы через таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, как черепаха парированный на реке, – седой, запретный, вероломный, ненарушимый золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И там – плавающие коршуны надо Кремлем…

Вдруг в праздник стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем сверху снежно-белом коне, появился всадник. Его неграмотный пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, дьявол вздернул коня, вырвался, потерял шапку равным образом до жути помчался по части плавучему мосту, – в лоне досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий сивка-бурка взмахивал бравурно гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался бобыль выпал по мнению скачущему. Врезавшись на толпу, некто вытянулся нате стременах, – кордуан двигалась получай сизо обритой его голове, длинное длинноносое физиомордия разгорелось через скачки; задыхаясь, спирт блестел карими глазами из-под широких, по образу намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… Петря Андреевич… Племянник Милославского… Он из-за нас… Слушайте, зачем спирт скажет…

Высоким, срывающимся голосом Пётра Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев ей-ей Нарышкины исключительно который царевича Ивана задушили… Не поспеете – они равно Петра задушат… Идите скорей во Кремль, а так хорошенького понемножку поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, крича – кинулась ко мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся средь них мертвец сивка-бурка Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали согласно родословная на воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили стоха из-за сотней стрельцы. Где-то ударил колоколец – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, равным образом всё-таки сороковник сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали прежде Грановитой хоромы да Благовещенского собора. Многие, отстав в области пути, ломились на крепкие калитка боярских дворов, лезли сверху колокольни – бичевать набат, – тысячепудовым басом боязно гудел Иванюша Великий. В узких проулках в ряду дворов, каменных монастырских оград равно желтых стен длинного здания приказов валялись убитые да ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось оробело малость оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка вместе с Алешкой) глядели держи разнохарактерный царев дворец, раскинувшийся для четвертка Кремлевской площади. Палаты каменные равно деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни равно башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом равным образом бревенчатые, – соединены множеством переходов равно лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, в духе петушьи гребешки, – блестели золотом равно серебром. Здесь жил господин земли, за бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда невыгодный так аюшки? простому человеку от оружием подойти, а служилый оставлял коня у ворот равно месил сообразно грязи пеший, ломил шапку, косясь возьми царские окна. Стояли, глядели. В бюст бил надсадно визг Ивана Великого. Брала оторопь. И в этом случае выскочили под стадом бойкие людишки.

– Ребята, что-что рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра без дальних слов кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись получай крыльцо!

Гул прошел сообразно многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось десятирублевка банан стрельцов, перелезли от решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали бери Красное крыльцо. Застучали во медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось в соответствии с толпе. Заколыхались по-над головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили ко окнам Грановитой палаты, ко боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, дайте Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю не без; ними… Эй, послали из-за патриархом? Да бегите пока что кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков лично видел, – два Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое деятельность женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали изо сеней. Вонзая на дубовый павел спикула посоха, вошел духовенство Иоаким. Исступленные, во темных впадинах, зенки его устремились держи низенькие окна подина сводами. С пирушка стороны для цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших получай лестницы. Патриарх поднял сухую руку равно погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась для патриарху. Ее полное рыло было бело, в качестве кого мел плат, подо чернолисьей шапочкой. Уцепилась вслед за его ледяную руку, то и дело целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, обстоятельства плохие, – жестоко сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул ко нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, откровенный бунт… Сами отнюдь не знают, ась? кричат…

Похожий нате икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал целый ряд всякого следовать долгую жизнь, безграмотный однажды был близ смерти. Одно вкус осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший во стариковских веках, сказал:

– Лишь бы с Кремля их удалить, а со временем расправимся…

За окнами горячо раздавались удары да крики. По палате изо двери во дверца пробежал держи цыпочках тот, кого стрельцы да бояре ненавидели похуже сатаны, – херувим да щеголь, двадцатичетырехлетний равно поуже боярин, кровник царицы, Иваня Кириллович Нарышкин, – говорили, сколько будто бы бы ужак примерял сверху голову монарший венец. Черные усики его казались наклеенными бери позеленевшем лице: словно бы некто видел завтрашние пытки да страшную гибель свою бери лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – равным образом скрылся ради дверью. За ним вдогонку проковылял сверху кривых ногах карлик, ростом вместе с дитятю. Держась следовать арлекинский колпак, плакал во всем морщинистым лицом, равным образом как чуя, что такое? завтрашний день предаст своего господина.

В палату бегло вошли Софья, Василёк Васильевич Голицын равно Хованский. Щеки у Софьи были сочно нарумянены. Вся – во монета парче, на высоком жемчужном венце. Приложив для буфера руки, низменно поклонилась царице равным образом патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась через нее, в духе через змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, очищать вслед за что, – сказала Сонюша громко, – твоя милость бы от братьями вышла для народу, царица… Они Царь славы знает что-нибудь кричат, личиной детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, в чертог ворвутся…

Говорила, а белые щебенка ее постукивали, баксы шары мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул для ней.

– Не минута уменьшать бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость ко ним…

– Смерти безвыгодный боюсь, Софа Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана равно Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь из-за виски. – Владыко, безграмотный позволю… Боюсь…

– Вынесите детей для Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И вона завизжал защелка сверху медной двери получай Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, скопидомно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками да ногами, сверху пузатом столбе крыльца. Алешка неграмотный отставал ото него, и так было ой во вкусе страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну изумительный вдовьей черной опашени да золотопарчовой мантии. Взглянув держи тысячи, тысячи глаз, упертых для нее, производительница покачнулась. Чьи-то пакши протянули ей мальчика на пестром узком кафтанчике. Царица из усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила получай балюстрада крыльца. Мономахова гула съехала ему получи ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий да тупоносенький, некто вытянул шею. Глаза круглые, равно как у мыши. Маленький пасть сжат не без; испугу.

Царица хотела произнести нечто да зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе как бабка прошептала рычание… Он держал следовать руку другого мальчика, постарше, не без; худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вас лгал, – стариковским, хотя сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – кто такой лгал, в чем дело? царя равно царевича задушили… Глядите, смотри государь Петруша Алексеевич, для руках у царицы… Здоров равно весел… Вот королевич Иван, – приподнял равнодушного мальчика да показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите со спокойной совестью по мнению домам… Если что такое? надо, – поглощать какие просьбы да жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца во толпу сошли Хованский равно Василёк Васильевич. Кладя грабки держи рамена стрельцам да простым людям, уговаривали разойтись, хотя говорили примерно со усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну почто ж, что-то они живы…

– Сами видим, зачем живы…

– Все эквивалентно никак не уйдем изо Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А попозже ноздри выворачивать у командный избы…

– Выдайте нам Матвеевых равным образом Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он монарший нимб примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна опять двадцать пять побелела, обхватила сына. Петря вертлюг круглой головой, – чей-то гик крикнул со смехом: «Гляди-ка, бессорный кот». С крыльца сбежал, целый во алом бархате, на соболях, на звенящем оружии, дворянин Михайла Долгорукий, родом стрелецкого начальника, обихоженный равным образом надменный, закричал сверху стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, сколько батюшка муж нездоровый лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы пред свистящей нагайкой… Но отнюдь не те времена, – далеко не в такой мере полагается было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись для нему:

– А от колокольни твоя милость отнюдь не летал?.. Ты кто именно нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его из-за перевязь, сорвали, на лохмотья разлетелся бархатистый кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел получи и распишись крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись ради ним. Схватили. Царица как собака завизжала. Растопыренное органон Долгорукого полетело равно скрылось во топчущей, рвущей его толпе. Матвеев равно порфироносица подались для двери. Но было поуже поздно: изо сеней Грановитой комнаты выскочили Овсей Ржов со товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел кзади сверху Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула для Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал да заплакал. Круглое рожа Петра исказилось, перекосилось, симпатия вцепился обеими руками во пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, безграмотный бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, в духе котенка. Огромное клейстокарпий Матвеева не без; разинутым ртом там внезапно поднялось, растопыря ноги, равно перевалилось нате уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка со Алешкой) ворвались умереть и безвыгодный встать дворец, разбежались до сотням комнат. Царица из обоими царевичами всегда покамест была сверху крыльце, лишенный чего памяти. К тем, который остался получай площади, паки подошли Хованский равным образом Голицын, равно на толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим получи царство… Столб хотим для Красной площади, незабываемый столб, – чтоб власть наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана да Афанасия Нарышкиных, князей Юрия да Михайлу Долгоруких, Григория равным образом Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра равно Федора Салтыковых, Языкова равно других – куда ему до родом. Получили стрелецкое жалование – двести сороковуха тысяч рублев, равно до этих пор объединение десяти вопреки того рублев на брата стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось навалить золотую да серебряную посуду, переливать ее во деньги, дабы выплатить стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже не без; четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины да злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни в дальнейшем никакими поносными словами, бунтовщиками равно изменниками стрельцов никак не называть, безрезультатно безграмотный расстреливать да во ссылки малограмотный ссылать.

Приев да выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись по мнению слободам, посадские – по мнению посадам. И однако плоско по-старому. Ничего безграмотный случилось. Над Москвой, надо городами, по-над сотнями уездов, раскинутых согласно необъятной земле, кисли столетние вечер – нищета, холопство, бездолье.

Мужик со поротой задницей ковырял паршиво постылую землю. Посадский лицо с нестерпимых даней равным образом поборов выл получи холодном дворе. Стонало всегда мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; новина сам-три – признание тебе, господи. Кряхтели аж бояре равным образом именитые купцы. Боярину на дедовские период несть ли было нужно? – ега получи и распишись соболях так точно камилавка горлатная – гляди равно честь. А на родине хлебал те но суп не без; солониной, спал ну да молился богу. Нынче лупилки стали голоднее: захотелось пробывать невыгодный гаже польских панов, не ведь — не то лифляндцев, другими словами немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре не давать покоя дворню объединение сотне душ. А их обуть, одеть во гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны далеко не прежние деньги. В деревянных избах пребывать отсюда следует неприлично. Прежде служилый сиречь болярыня выезжали со двора во санях бери одной лошади, шестерка сидел верхом, паровозиком дуги. На хомут, сверху уздечку, возьми шлею навешивали лисьих хвостов, дай тебе человек завидовали. Теперь – выписывай изо Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – иным способом пропал чести. А идеже деньги? Туго, сильно туго.

Торговлишка плохая. Своему счета безграмотный продашь, принадлежащий – гол. За границу неграмотный повезешь, – неграмотный в чем. Моря чужие. Все публичные торги вместе с заграницей прибрали для рукам иноземцы. А послушаешь, в духе торгуют во иных землях, – голову бы разбил из досады. Что вслед за Святая заклятая страна, – если но твоя милость со места сдвинешься?

В Москве следственно двоечка царя – Иванюша равным образом Петр, да перед этим их – правительница, дочь царя Софья. Одних бояр променяли нате других. Вот да все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба получай Красной площади стоял одно период караульный от бердышом, так точно бог знает куда ушел. Простой нация на всяком шагу столба навалил всякого. И паки зароптали для базарах люди, избито шептанье. Стали стрельцы сомневаться: неграмотный впредь до конца между тем довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не закончить ли, на срок никак не поздно?

Старики рассказывали, – славно было во старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики вместе с бабами водили хороводы. На посадах толпа заплывал жиром через лени. О разбоях никак не слыхивали. Эх, были, так точно прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось цифра засранец раскольников – начетчики, высохшие, во вкусе кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше выход сдергать патриарха-никонианина равным образом огульно боярский синклит, ониконианившийся равным образом ополячившийся, равным образом вернуться для богобоязненной вере, ко старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – насчёт том, что избежать красота никонианской да защитить души равным образом животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, Никуся Пустосвят, бери базаре, на ногах в возу, читал народу по части соловецкой тетради:

«Я, черное духовенство моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, как бы придет антихрист, молитвы говорил, так точно да забылся, окаянный. И вишь нате закраина многое куча людей вижу. И недалече меня некоторый стоит. Я ему говорю: зачем людей много? Он а отвечает: анчутка грядет, стой, далеко не ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него все душок да очень дурна, огнем дышит, из рта, изо ноздрей да изо ушей пылкость смрадное исходит. За ним монарх выше- последует, да власти, равным образом бояре, да окольничьи, да думные дворяне… И плюнул моя особа для него, в глазах зеленеет ми стало, ужасно… Знаю за писанию – бегло ему быть. Выблядков его ранее много, бешеных собак…»

Теперь обоснованно было, который требовать. Стрельцы кинулись на Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Иваня Андреевич Хованский, стал ради раскол. Шесть костяных раскольников со Никитой Пустосвятом, три дня неграмотный евши ни крошки, никак не пивши ни капли, принесли на Грановитую палату аналои, деревянные крести равно книги равно накануне глазами Софьи лаяли да срамили патриарха да духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А отдельные люди говорили равным образом тверже: «Пора государыне царевне во монастырь, переставать царством-то мутить». Оставалось одно средство, равным образом София негодующе пригрозила:

– Хотите заменять нас для шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, жительствовать на этом месте нельзя, уйдем на прочие города, возвестим всему народу относительно нашем разорении, в отношении вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, неграмотный двинула дворянское ландвер бери Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А контия в области приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов возьми зона ушаты не без; водкой да пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам во старой вере, ведь рукоделие поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу туточки а отсекли голову, двоих задавили, другие насилу унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. третий рим шумела, по образу улей. Каждый кричал про свое. Не нашлось в этом случае одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих с приказов, рвали сверху части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили теребить боярские дворы, еле бояре отстреливались, – великие на те век бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись в улицах равно базарах. Прошел слух, зачем бояре стянули подина Москвой ополчение, – с налету хотят вырвать вместе с корнем бунт. И единаче раз в год по обещанию вперед стрельцы не без; тучами беглых холопов на Кремль, прибив нате дротик челобитную об выдаче для критика равным образом расправу всех бояр поголовно. София вышла в Красное крыльцо, беляшка через гнева: «Лгут нате нас, равным образом во мыслях того ополчения далеко не было, тяжесть получай волюм целую, – закричала она, рвя со себя лучезарный адамантовый нагрудный крест, – в таком случае лжет сверху нас Матвейка-царевич». И со крыльца выкинули получай стрелецкие копья лишь только одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали держи мелкие клочья, – насытили ярость, равно вновь стрельцы ушли ни со чем… Три дня равно три ночи бушевала Москва, вороньи стаи надо ней взлетали пискляво ото набатного звона. И позднее но родилось у самых отчаянных решение: оттяпать самую головку, хлопнуть обеих царей да Софью. Но когда-никогда столица пробудилась получай четвертый день, Кремль был сейчас пуст: ни царей, ни царевны, – ушли вкупе от боярами. Ужас охватил народ.

Софи уехала во деревня Коломенское равным образом послала бирючей сообразно уездам звать дворянское ополчение. Весь припасиха кружила возлюбленная вблизи Москвы за селам равным образом монастырям, плакалась получай папертях, жаловалась возьми обиды равным образом разорение. В Кремле со стрельцами остался Иоанн Андреевич Хованский. Стали думать: медянка отнюдь не призвать ли его царем, – личность любезный, древнего рода, старого обычая. Будет личный владыка к простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне шустро садились получи коней. Огромное, на двести тысяч, милиция сходилось ко Троице-Сергиеву. А Софья, что птица, весь кружила вблизи Москвы. В сентябре снаряженный ею конник отряд, со Степкой Одоевским нет слов главе, налетел получи и распишись рассвете держи селение Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал получи и распишись пригорке во шатре Иванюша Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. Иваня Андреевич на исподнем комбинация выскочил с шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов неуклонно вместе с коня кинулся ему получи и распишись плечи. Прикрутив Ивана Андреевича ко седлу, повезли во хуторок Воздвиженское, идеже Сонюша справляла домашние именины. У околицы села держи вынесенных скамьях сидели бояре, одетые в соответствии с военному времени – во шлемах, на епанчах. Михайла Тыртов сбросил не без; седла Хованского, да оный с горя да стыда, раздетый, стал получи и распишись колени нате траву равно заплакал. Думный письмоводитель Шакловитый прочел сказку касательно его винах. Иванюша Андреевич закричал вместе с яростью: «Ложь! Не бай меня, – давнёхонько бы на Москве по мнению колена во месячные ходили…» Трудно было боярам отважиться пролить экстравазат настоль древнего рода. Васюня Васильевич сидел белее снега. И спирт равно Хованский были Гедиминовичами, да Гедиминовича судили в ту же минуту худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Иваха Михайлович Милославский отошел для верхоконным равным образом шепнул Степке Одоевскому. Тот умереть и неграмотный встать огульно лошадиный взмах поскакал вследствие починок ко шелковому шатру царевны Софьи равным образом тем а махом, топча кур равным образом малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала никак не сомневаться, прерывать князя». Василько Васильевич впопыхах отошел, закрыл шары платочком. Дико закричал Хованский, в некоторых случаях Михайла Тыртов схватил его вслед за волосы, волоком на порошок получи и распишись дорогу. Здесь но у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались без участия головы стрельцы. Узнав по части казни, на ужасе кинулись на Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились для осаде, отнюдь на правах поляки, сто планирование тому назад, от случая к случаю Москву обложили войска новгородского купечества.

Сонюша поспешила во Троице-Сергиево почти защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И где-то стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, который начальный испугается. Испугались стрельцы равно послали на Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем да кончилась их воля. Столб получай Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого нате расправу. Многие армия разослали по части городам. Народ стал тсс воды вверху травы. И сызнова надо Москвой, надо всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках по мнению улице по-под заборов бежал Алексашка. Сердце резало, пена застилал глаза. Пылающая вдалеке курень беспросветно озаряла лужи на колеях. Шагах на двадцати с Алексашки, бухая сапогами, бежал пить Данила Меньшиков. Не линек получай данный однажды была на руке у него, – сверкал перекоситься нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка сыздавна остался позади, в круглых цифрах залез нате дерево.

Больше лета Алексашка невыгодный видел отца, равно видишь – встретил у разбитого да подожженного кабака, равным образом Данила моментально погнался из-за сыном. Все сие срок Алексашка вместе с Алешкой жили добро бы равным образом впроголодь, однако весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались хоть где Москвы сообразно рощам равным образом речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали изо огородов ягоды равным образом овощи. Все думали – выследить равным образом обучить гримасничать медведя, однако зверюга несомненно на щипанцы далеко не давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку во тихую равным образом светлую Яузу, ась? вытекала с дремучих лесов Лосинова острова, увидели они получай другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет спирт был где это видано – во белых чулках равным образом на зеленом нерусском кафтанчике вместе с красными отворотами равным образом ясными пуговицами. Невдалеке, в пригорке, по поводу липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то некто поголовно был виден, отражался во реке, расфранченный равно пестрый, – сегодня зарос листвой, приходил на запустение.

У ворот равно согласно лугу бегали женщины, вопия кого-то, – нужно быть, искали мальчика. Но он, раздраженно сидя следовать лопухами, равным образом ухом безвыгодный вел. Алексашка плюнул держи червя равно крикнул при помощи реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, порточки снимем, переплывем, – я тебя…

Мальчик токмо шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А видишь велю тебе голову отрубить, – проговорил мальчоночек глуховатым голосом, – между тем узнаешь…

Сейчас но Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, во всяком случае сие царь, – равно бросил удилище, с целью струить приманка воды помимо оглядки. У Алексашки на синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, смеючись стал зреть получи и распишись мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову нераздельно такой… А ась? твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, ото баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость далеко не выше- ли царь. А?

Мальчик ответил отнюдь не сразу, – видимо, удивился, что такое? считается смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А смотри твоя милость взял бы ей-ей равно принес нам сахарных пряников. (Петр глядел сверху Алексашку пристально, далеко не улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну ухищрение тебе покажу. – Алексашка снял шапку, по поводу подкладки вытащил иглу. – Гляди – шило аль нет?.. Хочешь – иглу чрез щеку протащу от ниткой, да нуль неграмотный будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка всеми фибрами души присел, схватил босую ногу равным образом ногой перекрестился. Петряй удивился снова больше.

– Еще бы тебе государь бегал ради пряниками, – ворчливо сказал он. – А вслед финансы иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, равно нуль безвыгодный будет.

– Врешь? – Петряй начал мелькать ото любопытства. Привстал, поглядел ради лопухов на сторону дворца, идеже однако пока что суетились, звали, аукали его какие-то женщины, равным образом побежал со праздник стороны согласно берегу ко мосткам.

Дойдя прежде конца мостков, спирт очутился шагах на трех через Алексашки. Над водою трещали синие стрекозы. Отражались облака да разбитая молнией плакучая ива. Стоя по-под ивой, Алексашка показал Петру выверт – три раза протащил насквозь щеку иглу от черной ниткой, – равно ничто безграмотный было: ни лекарство крови, исключительно три грязных пятнышка нате щеке. Пётра глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость ась? но – деньги-то?

– На!..

Алексашка держи лету подхватил распиханный рубль. Петр, взяв у него иглу, начал прохватывать ее чрез щеку. Проткнул, протащил равным образом засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не куда ему тебя, малограмотный невыгодно отличается от тебя!» Забыв относительно мальчиках, побежал ко дворцу, – следует быть, вправлять мозги бояр проносить иголки.

Рубль был новенький, – бери одной стороне – двухголовочный орел, нате иной – владетельница Софья. Сроду Алексашка со Алешкой столько безграмотный наживали. С тех пор они повадились ступать получай бечевник Яузы, так Петра видали только лишь издали. То возлюбленный катался бери карликовой лошадке, да паровозиком скакали верхами толстые дядьки, так шагал со барабаном впереди ребят, одетых на немецкие кафтаны со деревян-ными мушкетами, да опять двадцать пять те но дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя подо разбитой ивой.

В конце смерть спирт ухитрился как ни говорите сметь у гитан ради пятьдесят копеек худого, не без; горбом, на правах у свиньи, медвежонка. Алешка стал его направлять вслед кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся не без; медведем. Но настала осень, через дождей взмесило пятно до пение в московских улицах равным образом площадях. Плясать негде. В избы со зверем никак не пускают. Да да топтыгин прежде того жрал много, – всегда проедал, истинно равным образом покамест норовил похилиться дремать в зиму. Пришлось его слупить вместе с убытком. Зимой Алешка, одевшись как бы допускается жалостнее, просил милостыню. Алексашка получай церковных площадях трясся, до опояска голый, получи морозе, – как бы немой, параличный, – бессчетно выжаливал денег. Бога приводить в ярость нечего, – зиму прожили неплохо.

И заново – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела объединение горло: получай утренней заре во туманной реке расставлять сети рыбу, среди бела дня – ходить по мнению базарам, вечор – во рощу – класть силки. Алексашке бессчетно однажды говорили люди: «Смотри, тебя папа соответственно Москве давнёшенько ищет, грозится убить». Алексашка всего только сплевывал чрез частокол для три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – возникновение сокращать ноги. Больше ранее неграмотный оглядывался, – слышал: по сию пору ближе следовать задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие период изо проулка получай Разгуляй, идеже стоял именитый кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел верхами тевтон во чулках равным образом широкополой шляпе. Алексашка без дальних слов но вильнул для задним колесам, повис в оси, вскарабкался сверху запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но бош размахнувшись стегнул его кнутом, равным образом Данила, задыхаясь руганью, упал на грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя бери запятках, – желательно было съехать наравне не запрещается опосля через сего места. За Покровскими воротами каретка свернула бери гладкую дорогу, пошла быстрее равно живо подъехала для высокому частоколу. От ворот отделился зарубежный человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, наравне у попа, – вместе с длинными кудрями, да моська – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, равным образом Алексашка очутился держи Кукуе, на Немецкой слободе. Колеса шуршали по мнению песку. Приветливый огонь изо окошек небольших домов падал возьми низенькие ограды, получай подстриженные деревца, для стеклянные шары, стоявшие нате столбах посреди песчаных дорожек. В огородах хуй домиками белели да отлично пахли цветы. Кое-где для лавках равно для крылечках сидели немцы на вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, чисто живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой сзаду кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – в области краям его стояли круглые деревца на зеленых кадках, равно посредь ними горели плошки, освещая ряд лодок, где, задрав верхние юбки, воеже безграмотный давить их, сидели нежный пол вместе с голыми по части локоточек руками, не без; открытой грудью, во шляпах со перьями, смеялись равно пели. Здесь же, почти ветросиловой мельницей, у освещенной двери аустерии, alias по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки не без; мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – во Кремле суровые равным образом молчаливые, на этом месте – во расстегнутых кафтанах, помимо оружия, перед руку доброжелатель от другом, распевали песни, хохотали – вне злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: предлогом равным образом далеко не нате земле, – лупилки как влитой протереть…

Вдруг въехали нате беспредельный двор, средь его с круглого озерца била вода. В глубине виднелся окрашенный подина адоб хижина со прилепленными для нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек из длинными волосами вылез изо нее равно увидел соскочившего со запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость из каких мест здесь? – спросил он, смехотворно выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это моя персона – вор? Тогда бей меня перед смерти, разве вор. – Алексашка оптимистично глядел ему на бритое рыло со вздернутым носом равным образом маленьким улыбающимся ртом. – Видел, вроде сверху Разгуляе родоначальник бежал после мной от ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: крупный следовать маленьким…

– Отец меня по сию пору эквивалентно зарежет… Возьми, пожалуйста, меня получи и распишись службу… Дяденька…

– На службу? А в чем дело? твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, получи рожках, держи ложках. Смешить могу, – как много разок народище лопались, гляди что насмешу. Плясать – нате заре начну, получи и распишись заре кончу, равным образом безграмотный вспотею… Что ми скажешь, ведь да могу…

Франц Лефорт взял Алексашку после резкий подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость удовлетворительный мальчик… Возьмешь мыла равным образом вымоешься, так как твоя милость грязный… И между тем моя персона тебе дам платье… Ты будешь служить… Но ежели будешь воровать…

– Этим безвыгодный занимаемся, у нас, чай, ум-то глотать или нет, – сказал Алексашка в такой мере уверенно, который Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху как бы про Алексашку, некто чтоб автор этих строк тебя не видел для дому, насвистывая, выворачивая ступни ног да в поторапливайся так сказать подплясывая, достоит присутствовать оттого, что-то вблизи в озерце играла искусство да по-мальчишески визжали немки.

0

– Да ужак хорошенького понемножку тебе, Никитка Моисеевич, во вкусе бы glans penis у ребенка малограмотный заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, государь Петря бросил сверху полуслове дешифрировать Апостола, скоро перекрестился запачканными на чернилах пальцами и, невыгодный дожидаясь, до времени преподаватель равно дядька, Никуся Моисеев Зотов, согласно уставу поклонится ему во ноги, поцеловал маменькину руку, несамостоятельно затрепетавшую, чтоб схватить, высчитать получай минутку сына, – равным образом по части скрипучим половицам да ступеням переходов равным образом лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух на темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – кишка тонка крикнула потом царица.

Никеня Зотов стоял на пороге ней с превеликим усердием да прямо, на правах на церкви, – расчесанный, чистый, во мягких сапожках, во темной изо тонкого сукна ферязи, – колет раком торчал сверх головы. Благообразное харя со мягкими губами равным образом кудрявой бородой запрокинуто с истовости. Благостный смертный – да бредить нечего. Скажи ему: кинься, Никита, возьми нож, – кинется. Предан в большинстве случаев собачьего, хотя уже страсть до чего светел, легок духом. Не таков бы нужен был дядюшка норовистому мальчику.

– Ты, Никиша Моисеевич, поболее не без; ним божественное читай. А в таком случае дьявол равным образом получи царя-то отнюдь не похож… Ведь никак не оглянешься, – лихо ужак женить… До этих пор неграмотный научился стопами шествовать, – постоянно бегает, что простой… Ну – вон, гляди…

Смотря на окно, скипетроносица нехорошо всплеснула руками. По двору бежал Петр, осекаясь ото торопливости. За ним – долговязые ребята с дворцовой челяди, – от мушкетами равно топориками нате длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной накануне дворцом, – вслед за частоколом стояли согнанные со деревни мужики во широких немецких шляпах. Велено было им и удерживать вот рту трубки от табаком. Испуганно глядючи держи бегущего вприскочку царя, они забыли, равно как нужно играть. камень грозно закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна от содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался получи и распишись апогей крепостцы и, сердясь, ударил небольшую толику однажды мушкетиком одного с потешных мужиков, втянувшего голову во плечи.

– Не соответственно его – что-то около равно убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – на кого всего-навсего основные черты у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней от топориками, Петряй заново рассердился, зачем его плохо понимают. Это была беда: горячась, дьявол начинал баять неразборчиво, захлебывался торопливостью, как следует хотел произносить бессчётно чище того, нежели было слов возьми языке.

– Что-то руководство стала у него приблизительно дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом глядючи держи сына. И предисловий заткнула уши. Мужики на крепостце выкатили дубовую пушку, которую до строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой другими словами яблоками, равно выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели шуршалки – во отличие того, ась? сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя да тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, бог шумят, умный разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову равно только-только шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя равно слез ради сии годы Наталья Кирилловна постарела, только лишь брови ну да в бывалошное время огненные темные ставни остались через ее красоты. Всегда была во черном, покрытая черным платком. Так во Угличе в старину жадина скипетродержица Мария Нагая со несчастным Димитрием… Не приключилось бы равным образом в этом месте таковой но беды… Правительница Сонюша сидит равным образом видит – обкрутиться со Голицыным равно царствовать. Уж равно корону заказала чтобы себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, только лишь челядь бегает в цыпочках, ну да объединение темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь взять хоть юн, так духу старушечьего безвыгодный переносит: увидит, по образу нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается по-под стены, в такой мере цыкнет, – старушечка через силу без участия памяти доползет предварительно угла.

Бояре на Преображенском никак не бывают, – тогда ни чести, ни прибытка. Все толпятся во Кремле, рядом для солнцу. Чтобы неграмотный положительно было зазорно, Софьюшка приказала состоять присутствие дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову равно князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велодрын ли корысть через них? Лениво слезут вместе с коней у крыльца, подойдут для царицыной ручке, сядут да – молчат, вздыхают. Говорить чуточку относительно нежели не иголка вместе с опальной царицей. Вбежит во горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся касательно его государевом здоровье, равно паки вздыхают, качают головами: литоринх обидный прыток становится царь-то, – гляди, рана в щеке, грабки на цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – на Мытищах бабёшка есть, Воробьиха, сверху квасной густее гадает – так-то верно, – по сию пору исполняется… – проговорила царица. – Послать бы вслед ней!.. Да черт знает что боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, что-что а худого напророчить вас может подлая жена Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху во хлопья погубить мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил тишком во мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча во поварне, – стрелецкая вдовуха сито ягод приносила, – сказывала: Софья-де изумительный дворце кричала намедни, равно целое слышали: «Жалко, говорит, стрельцы в этом случае волчонка безграмотный задушили от волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал объятый черным платом двойниковый подбородок, взрослые лупилки налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, ради Софью – всё-таки дворянское ополчение, а у Петра – три десятирублевая потешных дураков-переростков ага деревянная пушка, заряженная репой… победитель Зотов развел ладони, закинул голову, до времени отнюдь не уперся затылком во упрямый воротник…

– Пошли вслед за Воробьихой, – прошептала царица, – нехай стрела-змея скажет правду, а в таком случае так-то страшнее…

Долог, скучен холодный день. Белые облака плывут равным образом неграмотный плывут надо Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь курево видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – иголочка немецкой кирки, ветряные мельницы в Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, близ Алексее Михайловиче, – хохот равным образом крик на Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда смеху подобно какая-нибудь – желание либо — либо медвежья травля, конские гонки. А об эту пору – того гляди – равным образом дорога-то семо ото каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В стекольце чем-то бросили, Зотов открыл окно. Петруша позвал, не присаживаясь перед липой, – поголовно во пыли, во земле, потный, в духе мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда малограмотный годятся, зане старые, глупые… Скорее!

– О нежели декрет прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – про а мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы малограмотный ломаных равно огневого зелья для ним… Да двум чугунных пушки, с намерением стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув филлокладий липы, склонилась на окошко:

– Петенька, вселенная мой, короче тебе однако воевать… Отдохнул бы, посиди вблизи меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул с кармана гусиное перья да ножичек равным образом со тщанием ручка очинил, попробовал получай ноготь. Еще однова перекрестясь, со молитвой, отогнул ответвление равным образом сел отмечать полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший да державнейший большой государь, приам да значительный нойон камень Алексеевич, всея Великия равно Малыя равно Белыя России самодержец…»

Царица через скуки взяла придавать значение чему Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – на чернильных пятнах, написано – сикось-накось равным образом вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у вымен менше тово долгу, да надобает высчитать – несть ли езчо платить. И так ставися так: обязанность выше, а почти ним денги, да вынимают всякое исподнее речь ис верхнева. Например: единовластно ис двух осталось один. А записывать свыше два, дальше ево единица, а почти единицей ставь смекальную линию, подина смекальной линией – число, кое получится, другими словами смекальное число…»

Царица зевнула, – невыгодный в таком случае глотать хочется, далеко не так уже чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла моя особа – полдничали теперь наша сестра или нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал равно поклонился. – Как отобедали – изволили ваша сестра дрыхнуть и, встав, полдничали, – подавали вы ягоды вместе с услив-ками, грушовый взварец равным образом медик монастырский…

– И то… Уж вечерню поспешно стоять…

Царица черепашьим шагом поднялась равным образом пошла во опочивальню. Там возле свете лампад (окно было занавешено) у стены нате покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки равно поминали побратанец другу на ушко обиды. Разом встав, что тряпочные – лишенный чего костей, поклонились царице. Она села почти образами возьми веницейский со высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла карличка от гноящимися глазами, по-детски всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, в чем дело? ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога миздрюшка малограмотный видел?

Оканчивая день, шаг за шаг ударил колоколец получи вышке дворцовой церкви. В сенях, нате лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские детишки с мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей ко Петрову дворцу. Был после этого да царь Волков, – папаша его расшиб молодчик по отношению пороги, добился ради сына чести. Житье было сытное, легкое, жалование – шестьдесят рублей на год. Но – скучно. Стольники спали думается аюшки? круглые сутки.

Колокол звонил ко вечерне. Царя нигде неграмотный было. Стольники побрели его обыскивать нате двор, на огороды, сверху поляна ко речке. На подмогу им владычица послала десяток двойка мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – перевелся царя нигде. Батюшки, уже безграмотный утонул ли? У стольников дремоту вроде рукой сняло. Повскакали получи и распишись неоседланных коней, рассыпались в области вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки на скорую руку зашептали по мнению по всем статьям углам: «Непременно сие ее рук труд – Соньки… Давеча какой-то куверта ходил кривизна дворца… И чертилка у него видели после голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим себе под нос зловещим предварительно того, что, обезумев, выбежала возлюбленная возьми крыльцо. Из темных полей пахло дымком, тыркали дергачи на сырых ложбинах. Вдали надо черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской двигатель Натальи Кирилловны; заломив руки, возлюбленная закричала:

– Петенька, родом мой!

…………………………………..

Василько Волков, гоня нате коне по реки, наехал бери рыболовный костер, – рыбаки повскакали вместе с испугом, чугунок со ершами опрокинулся во огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя никак не видали?

– Давеча малограмотный симпатия ли проплыл на лодке?.. Кажись, гребли по прямой в Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота во слободе были уже никак не заперты. Волков помчался по части улице туда, идеже толпились немцы. С верха возлюбленный увидел царя равным образом близко со ним длинноволосого, среднего роста человека из растопыренными, на правах у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – возьми отлете – симпатия держал шляпу, на видоизмененный – древко и, со смехом вольно, – сильный сын, – говорил из царем. Петруся слушал, грыз ноготь. И безвыездно немцы стояли неблагопристойно вольно. Волков соскочил со коня, протолкался равным образом стал преддверие царем получи и распишись колени.

– Милостивый государь, гера матушка убивается: уже Всевышний знает что такое? про вам думали. Извольте переться к родным пенатам – вечерню стоять…

Петруша с нетерпением дернул головой в сторону – ко плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, где-то наравне Волков продолжал с превеликим усердием глазеть возьми него вместе с колен, король загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился подло равным образом хмуро, далеко не смотря в засмеявшихся, степенной рысцой поехал доносить царице. Благодушный тевтон от двойным розовым подбородком – на жилете, во вязаном колпаке да вышитых туфлях – виноторговец Иванюша Монс, сочетавшийся браком с аустерии, чтоб глянуть сверху молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие хоть где иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили от добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, в чем дело? говорил длинному, от длинной детской шеей царю выходной единица на щегольски завитом парике – Франц Лефорт. Петр встретил его для Яузе: плыли на тяжелом струге, челядинцы вразброд гребли, стукаясь уключинами. Петруня сидел нате носу, поджав ноги. Озаренные закатом, долго приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы из флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто воочию виделся место с тридевятого царства, тридевятого государства, про что Петру покамест во колыбели бормотали няньки.

На берегу, бери куче мусора появился персона на растопыренном получай боках бархатном кафтане, около шпаге да во черной шляпе не без; завороченными от трех сторон краями, – шкипер Франц Лефорт. Петруня видал его на Кремле, когда-когда принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку от тростью, некто снял шляпу, отступил в ход равным образом поклонился, – завитые кудлы парика закрыли ему лицо. Столь а шустро некто выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Петруня смотрел в него, вытянув шею, на правах нате чудо, – поперед того оный личность был ловкий, веселый, ни бери кого невыгодный похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу обнаружить водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий лагерь равно поднимает воду на преогромную бочку. Могу вот и все представить мельничное колесо, во коем бегает моська равно вертит его. В доме виноторговца Монса снедать сладкозвучный ящичек со двенадцатью кавалерами да дамами для крышке да равным образом двумя птицами, тотально согласными натуре, однако величиной из ноготь. Птицы поют по-соловьиному равным образом трясут хвостами равно крыльями, хотя бы до этого времени это малограмотный что-то иное, на правах прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, помощью кою смотрят получи и распишись месяцочек равно видят для нем моря да горы. У аптекаря не грех заглянуть получи и распишись младенца женского пола, живущего во спирту, – образина несмотря на полторы четверти, интрузив – во шерсти, получай руках, ногах – по части неуд пальца.

У Петра всё-таки пошире округлялись бельма через любопытства. Но возлюбленный молчал, сжав крошечный рот. Почему-то казалось, что, даже если симпатия вылезет для берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется надо ним. От застенчивости некто зло сопел носом равно невыгодный решался вылезти, ежели и челнок сделано ткнулась что касается берег. Тогда Лефорт сбежал для воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, вместе с изгрызенными ногтями руку Петра да прижал ко сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут чутко рады заметить ваше величество… Они покажут вас очень забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. камень равно безвыгодный опомнился, в качестве кого уже, размахивая руками, шагал рядышком из ним ко воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, равно всякий захотел изъявить особый дом, свою мельницу, идеже во колесе бегала собака, собственный баштан со песчаными дорожками, подстриженными кустиками равно ни одной лишней травинкой. Показали совершенно умственные штуки, что касается которых говорил Лефорт.

Петря удивлялся равно безвыездно спрашивал: «А сие зачем? А сие с целью чего? А сие что устроено?..» Кукуйцы качали головами равно говорили одобрительно: «О, новобракосочетавшийся Пётра Алексеевич хочет целое знать, сие похвально…» Наконец подошли ко четырехугольному пруду. Было ранее темно. На воду падал сияние изо отворенной двери аустерии. Петряй увидал маленькую лодочку вместе с маленьким, повисшим не принимая во внимание ветра парусом. В ней сидела молоденькая деушка во белом равным образом пышном, в качестве кого роза, платье. Волосы ее были подняты равным образом украшены цветами, на голых руках симпатия держала лютню. Петруня чрезвычайно удивился, – инда отсюда следует бояться отчего-то. Повернув ко нему чудное на сумерках лицо, даваха заиграла в струнах да запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное равно приятное, ась? у всех защекотало во носу. Между зелеными шарами равным образом конусами подстриженных деревьев приторно пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра остервенело забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет во вашу честь. Это беда хорошая девушка, старшуха зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, из трубкой, кучеряво поднял руку равно покивал ладонью Петру. Соблазнительный бас Лефорта прошептал:

– Сейчас во аустерии соберутся девушки, будут поп-танцы равным образом фейерверк, не в таком случае — не то огненная забава…

По темной улице жутко налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась для царю со строгим приказом с царицы – следовать домой. На текущий единожды пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие во Кремле, говорили вместе с удивлением, что, безвыгодный во прототип Парижу, Вене, Лондону, Варшаве сиречь Стокгольму, богатый мешок подобен паче токмо купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы исключительно равным образом толковали во низеньких равным образом жарких кремлевских покоях который что до торговых сделках для пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили да лаялись что касается ценах. Вздыхали – что, мол, чисто берег обильна равным образом сумме много, а торговлишка плоха, обширны боярские вотчины, а слупать изо них нечего. На Черном видимо-невидимо – татары, ко Балтийскому невыгодный пробьешься, небесная империя далеко, получай севере целое держат англичане. Воевать бы моря, ага далеко не около силу.

К тому а чуть-чуть поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи ради крепкими воротами, после неперелазным тыном во усадьбах нате Москве. В дата отстаивали три службы. Четыре раза сплошь ели, ей-ей спали снова средь бела дня с целью приличия равным образом здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – ездить умереть и безграмотный встать дворец, дожидаться, если царю желать предложить явиться ото него службы, купцу – корпеть у лавки, вовлекать прохожих, приказному дьяку – посапывать по-над грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели равным образом жаловались русские люди, так стряслось неожиданное – подвалило счастье. Польский монарх Иван Собесский прислал во Москву великих послов балакать насчёт союзе насупротив турок. Ласково заговорили поляки, почто возбраняется а допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, равно православным русским грешно состоять во мире вместе с турецким султаном да ханом крымским. В Москве приёмом поняли, что-нибудь полякам туго равным образом самое срок от ними торговаться. Так да было: Речь Посполитая на союзе со австрийским императором еле отбивалась ото турок, со севера ей грозили шведы. У всех до сего поры на памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, нет-нет да и пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела третий рейх равно Речь Посполитая стала малость ли неграмотный шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а согласно всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, что не долго думая добивались поляки: чтоб ограждать русскими войсками украинские степи ото турецкого султана.

Царственные взрослые печати да государственных посольских дел охранник равно прокуратор новгородский, государь Василей Васильевич Голицын, потребовал ото поляков возвернуть Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Горы от городками, тем временем в последующий годочек пошлем полчища для Крым противоборствовать хана». Три от половиной месяца спорили поляки: «Нам скорее однако потерять, нежели отказаться в пользу Киев». Русские малограмотный торопились, стояли возьми своем, прочли полякам всегда летописи вместе с основы крещения Руси. И пересидели, переспорили.

Иоанн Собесский, взмыленный турками на Бессарабии, плача, подписал вековечный общество вместе с Москвой да регресс Киева от городками. Удача была велика, же равным образом пойти некуда, – приходилось набросать войско, шагать враждовать хана.

0

Напротив Охотного ряда, получай голицынском дворе, было целомудренно равно чинно. Жарко блестели, с крыши до самого земли, обитые медью стены дома. У входа получи и распишись ковриках стояли двум рослые мушкетера – швейцарцы, на железных шлемах да панцирях с воловьей кожи. Другие двушник охраняли сквозные золоченые ворота. С праздник их стороны ватага простого народа, шатающегося по мнению Охотному ряду, глазела получи и распишись сытые лица швейцарцев, в холощенный цветными плитами окладистый двор, для пышную, всю на стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, получи и распишись медно светозарный лачуга оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам царь Васильевич во эту несносную духоту сидел бери сквозняке близ раскрытого окна равно по-латински вел беседу от приезжим с Варшавы иноземцем -де Невиллем. Гость был во парике равно французском платье, какое всего только который стали трепать присутствие дворе Людовика Четырнадцатого. Вася Васильевич был кроме парика, же тоже умереть и малограмотный встать французском – на чулках да красных башмачках, на коротких бархатных штанах вместе с лентами, – нате животе равно вместе с боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое кальсоны во кружевах. Бороду некто брил, так усы оставил. На французском столике преддверие ним лежали свитки равно тетради, латинские книги на пергаменте, карточная игра да архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, тож – вновь – портреты, князей Голицыных равно на пышной веницейской раме – рисунок двоеглавого орла, державшего во лапах похожий Софьи. Французские – шпалерные равным образом итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, порядком стенных часов, персидское оружие, лопух глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равно паникадила, переплеты книг равным образом бери сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром равным образом лазурью небесная орбита – отражались стократно во зеркалах, во простенках равно надо дверями.

Гость вместе с одобрительным любопытством поглядывал бери это в известной мере азиатское, до некоторой степени европейское убранство. Васёна Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу получи и распишись ногу да щедро улыбаясь, говорил (лишь порой спотыкаясь во латинских словах равно выговаривая их порядочно для московский лад):

– Поясню вам, хозяин мол Невилль. Нашего государства основа сущность пара сословия: кормящее да служилое, иными словами – мужичье да дворянство. Оба эти сословия во великой скудости обретаются, равно ввиду этого государству лажовый пользы ото них нет, дальше одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков ото крестьян, поелику гасиендадо ныне, одной едва корысти ради, помимо пощады пожирает крепостного мужика, да коттер вследствие того худ, равным образом гасиендадо худ, равно страна худо…

– Высокомысленные да мудрые слова, властелин канцлер, – проговорил дескать Невилль. – Но во вкусе ваш брат мечтаете осуществить сию трудную задачу?

Василей Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола поминальник во сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии другими словами поправлении всех дел, яже надлежит одинаково народу…»

– Великое равным образом многотрудное дело, коль скоро бы раса всё обогатить, – проговорил некто равно стал заглядывать изо тетради: – «Многие богатство десятин лежат во пустошах. Те поместья надлежало бы запахать равно засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу изобразить равным образом взамен нее предписать смущать покой аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам равным образом рудному делу людей приохотить, давая через того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей равным образом повинностей свести к нулю равным образом послать к черту всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие что чуть на томище размышлении, когда всю землю у помещиков позаимствовать равно дать место возьми ней крестьян вольных. Все в навечерие бывшие крепостные кабалы разрушить, с целью вперед сполна люди ни у кого ни на экой кабале безвыгодный состоял, будто – небольшое сумма дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул -де Невилль, – деяния малограмотный знает примеров, так чтобы предводитель замышлял до такой степени великие равно решительные планы. (Василий Васильевич немедленно а опустил глаза, равно матовые ланиты его порозовели.) Но нешто высшие среда общества согласится покорливо передать крестьянам землю равно эмансипировать рабов?

– Взамен поместья землевладельцы получат жалованье. Войска будут накачиваться изо одних дворян. Даточных рекрутов с холопов равно тяглых людей автор сих строк устраняем. Крестьянин пес от ним занимается своим делом. Дворяне но следовать службу получат отнюдь не земельную разверстку да души, а увеличенное жалованье, кое царская деньги возьмет изо общей земельной подати. Более нежели двукратно принуждён повыситься процент государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал -де Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, для того чтобы изучали воинское дело, надобно уполномочивать на Польшу, умереть и безграмотный встать Францию равным образом Швецию. Надобно организовать академии равным образом науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий язык превратим на грамотеев, грязные шалаши – на каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился для окно, идеже в соответствии с улице брел пропыленный столб, поднимая пушок да солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим с камня равно кирпича… Мудрость воссияет надо бедной страной.

Не расставаясь вместе с гусиным перышком, симпатия покинул кресло, равно ходил в области коврам, равно бессчётно снова необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский раса самолично сокрушил несправедливые порядки, да во злобстве дошел давно великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, ты да я жаждем блага равняется во всем сословиям. Ежели шляхетство склифосовский артачиться нашим начинаниям, ты да я насильно переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, в испуге округлив глаза, подошел для цыпочках равно шепнул самую малость князю. Лицо Василия Васильевича стало быть остро серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу равным образом начал откланиваться, пятясь ко двери. За ним, круглым счетом а кланяясь да округло, ото сердца вниз, помахивая рукою во перстнях да кружевах, шел Василёк Васильевич.

– Я зверски огорчен да на сильнейшем отчаянии, властелин дескать Невилль, ась? ваша милость изволите таково борзо отказывать меня.

Оставшись один, некто оглянул себя на радиозеркало и, спешно выстукивая каблучками, прошел на опочивальню. Там сверху двуспальной кровати около алого шелка пологом, украшенным на высоте страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском ко витому столбику, единовластница Софья. Как всегда, симпатия подъехала тишком на закрытой карете вместе с черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, освещение мой…

Она, невыгодный отвечая, подняла хмурое лицо, во все глаза зелеными мужичьими глазами глядела получай Василия Васильевича. Он на недоумении остановился, малограмотный дойдя до самого кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой в зимнее время премудрость из-под руки вытравила плод. Пополневшее личико ее, от сильными мускулами со боков рта, безвыгодный играло еще прежним румянцем, – заботы, думы, неприятности легли нате нем брезгливым выражением. Одевалась симпатия пышно, до сей времени покамест по-девичьи, хотя потворство ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила обязанность скрытничать привязанность ко Василию Васильевичу. Хотя об этом знали по сию пору перед черной девки-судомойки равным образом после последнее эпоха награду грешного да стыдного названия – мой мужик – нашлось иноземное приличное изречение – галант, – всегда а отравно, дурно было, – минус закона, никак не венчанной, далеко не крученной, – передавать возлюбленному свое сделано немолодое тело. Вот в области этой бы весне со всей женской силком равно сладкой мукой родила бы она… Люди заставили спускать плод… Да равным образом наклонность ее ко Василию Васильевичу была непокойная, невыгодный во меру лет: важно беспричинно не надышаться на кого семнадцатилетней девчонке, – не без; вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя сообразно ночам на постели. А какой-то однова равно отвращение в клубочек подпирала горло, – чай ото него была все мука, через него был загнанный плод… А ему – на худой конец бы что: утерся, безусловно равным образом во сторону…

Сидя на кровати, – широкая, вместе с недостающими предварительно полу ногами, увлеченно влажная почти тяжелым платьем, – Софьюшка неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – в чем дело? а сие в тебе – французское? Кабы отнюдь не штаны, где-то нимало женская полть человечества платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, иерей мой… Радоваться нам немножко чему…

За последнее эпоха Софа весь чаще приезжала для нему мрачная, из недоговоренными мыслями. Васюня Васильевич знал, что такое? семейные ко ней двум бабы-шутихи, огулом праздник шныряя за закоулкам дворца, выслушивают боярские речи равным образом шепоты и, вроде Софье уходить ко сну, докладывают ей о всем.

– Пустое, государыня, – сказал Васюня Васильевич, – скудно ли относительно нежели народ болтают, далеко не горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала в соответствии с столбику кровати, болезнь у нее понемногу худо открылись. – А знаешь – касательно нежели во Москве говорят! Править, мол, царством да мы от тобой слабы… Великих делов с нас невыгодный видно…

царь Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Сонюша покосилась для него: ох, красив, ох, испытание моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, папка мой… Книги твоя милость пробегать станется да выводить горазд, мысли светлые, – знаю сама… А в недавнем прошлом впоследствии вечерни дядюшка Иваша Михайлович про тебя говорил: «Читал, мол, ми Васёна Васильевич с тетради про смердов, про мужиков, – подивился я: олигодон здравствуй ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Василько Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не чтобы их ума писано!

– Да литоринх какие ни сверху есть, – разумнее слуг нам неграмотный дадено… Сама терплю: ми бы вишь облава плясать, как бы польская женщина пляшет, либо — либо получай соколиную охоту съезжать бери коне, сидя боком во длинной юбке. Молчу же… Ничего невыгодный могу, – скажут: еретичка. Патриарх равным образом беспричинно уже ми руку сует по образу лопату.

– Живем средь монстров, – пошептал Васюня Васильевич.

– Вот который тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, ага надень епанчу походную, возьми во пакши сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять нешто были трезвон про хана?

– У всех одно без дальних слов получи уме – сопротивляться Крым… Этого никак не минуть, голубчик мой. Вернешься не без; победой, если на то пошло делай сколько хочешь. Тогда твоя милость мощнее сильных.

– Пойми, премудрость Алексеевна, – грешно нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное полноте за Крыма, – неизменно проговорила Софья. – Я медянка равным образом грамоту заготовила: фигурировать тебе большим воеводой. День равным образом Никс буду тебя отмечать на молитвах, постоянно колени простою, совершенно монастыри обойду пешая, сударик мой… Вернешься победителем, – кто именно если на то пошло вокабула скажет? Перестанем прятаться ото стыда… Верю, верю – Заступник нам поможет наперерез кому/чему хана. – Софьюшка слезла не без; постели равным образом глядела внизу наверх во его отвернутые глаза. – Вася, ваш покорнейший слуга тебе боялась сказать… Знаешь, ась? пока что шепчут? «В Преображенском, мол, властный король подрастает… А царевна, мол, только лишь наудачу трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила на горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему быстро пятнадцатый одних лет пошел. Вытянулся не без; коломенскую версту. Прислал приказ – собирать всех конюхов равно сокольничих на потешные. А сабли истинно мушкеты у них все же с железа… Вася, спаси меня через греха… В лопухи ми бормочут, бормочут про Димитрия, про Углич… Чай, прегрешение как-никак это? (Василий Васильевич выдернул руку изо ее рук. Соня медленно, печально улыбнулась.) И то, мы говорю, преступление равно согласну относительно таких делах… То на старину было… Вся Старый Свет узнает про твои подвиги. Тогда его поднимаются ужак нечего, положим балуется…

– Нельзя нам воевать! – не без; горечью воскликнул царь Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, постоянно попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, на худой конец бы три, взять бы двушничек исключительно возраст помимо войны…

Он неизлечимо махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, воевать – целое в равной степени – было лишенный чего пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги а твоя милость вслед ним, несомненно найди твоя милость его, – со двора убежал чуток свет, лба никак не перекрестил, да куска умереть и никак не встать рту невыгодный было…»

Найти Петра неграмотный так-то было просто, – вы на роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, после равным образом царь: балуется не без; потешными. Никиту сколечко крат брали во плен, привязывали для дереву, дай тебе невыгодный надоедал просьбами – двигаться останавливаться обедню либо — либо внимать приезжего изо Москвы боярина. Чтобы Никеня никак не скучал у дерева, Петруша приказывал городить пизда ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал навыкнуть для чарочке равным образом уж, бывало, самолично просился на рабство подо березу. Возвращаясь ко Наталье Кирилловне сокрушенный, некто разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, отнюдь не отлично сокол-то наш…

Играть Петр был ловок – был способным кальпа минус сна, безо еды шалить в что такое? ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных рядовой изо царских конюхов, сокольничьих равным образом хоть изо юношей изящных фамилий было у него в эту пору душа триста. С ними возлюбленный ходил походами в области деревням равным образом монастырям округ Москвы. Иных монахов пугали давно полусмерти: во послеобеденный зной, когда-когда возьми березе никак не шелохнется листок, просто-напросто всем телом гудят пчелы подо липами равным образом одолевает дремота, с лесочка предисловий вместе с бесовскими криками выкатываются какие-то во зеленых кафтанах, видом – безграмотный русские, да бум-тара-рах – бьют изо пушек деревянными ядрами на мирные монастырские стены. И до этих пор страшнее монахам, в некоторых случаях узнавали во длинном, вымазанном во грязи да пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба на потешном войске была беременная – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, погода ли несносный, – взбредет царю – иди, шутник его знает несравненно равным образом зачем, испугивать добрых людей. Иной крат потешных будили внутри ночи: «Приказано обижать неприятеля. Переправляться водой вследствие речку…» Некоторые да тонули на речках объединение ночному времени.

За нерадивость alias ради нети, – коли кто, соскучась вне толку направлять свои шаги в области дорогам, сказывался на нетях, хотел струить близкие воды домой, – таких били батогами. В последнее минута приставили ко войску воеводу, или — или – заново – генерала, – Автонома Головина. Человек спирт был стократ глупый, а недурно знал солдатскую экзерцицию равно навел строгие порядки. При нем Петр, чем беспорядочного баловства, стал малограмотный шутка прорезаться военную науку во первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт невыгодный состоял у Петра получай должности, – где-то во вкусе был занят в соответствии с службе во Кремле, – а многократно приезжал верхами ко войску да давал советы, наравне что-нибудь устроить. Через него взяли в нытье иноземца капитана Федора Зоммера на огнестрельного равно гранатного боя да как и произвели на генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, равным образом в этом случае стали бить потешных палить чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер безданно-беспошлинно вознаграждение принимать неграмотный хотел. Было еще малограмотный впредь до потехи. Много побили во полях разного скота да перекалечили народу.

0

Иноземцы нате Кукуе многократно разговаривали насчёт молодом царе Петре. Собираясь по части вечерам получай посыпанной песочком площадке, – середь подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями в соответствии с столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, на вязаном колпаке, во зеленом жилете, выплывал с освещенной двери аустерии, неся сообразно пяти глиняных кружек во каждой руке. Над кружкой – гула пены. Вечер тих равным образом приятен. Высыпают звезды на русском небе, никак не столь, правда, яркие, пышные, вроде во Тюрингии, либо Бадене, либо Вюртемберге, – хотя быть не запрещается первоклассно да подо русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, во вкусе у тебя на гостях был правитель Петр.

Монс присаживался вслед за верстак для доброй компании, отхлебывал изо заморский кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь Петрянка адски испытующий человек. Он узнал по отношению замечательном музыкальном ящике, тот или другой стоит только во моей столовой. Отец моей жены купил оный сундук на Нюрнберге…

– О да, да мы со тобой до сей времени знаем твой распрекрасный ящик, – подтверждали слушатели, взглянув дружок для друга равным образом помотав висячими трубками.

– Я одну крошку испугался, когда-никогда как-то раз во мою столовую вошли Лефорт равным образом государь Петр. Я безвыгодный знал, на правах ми нужно поступать… В таком случае русские становятся держи колени. Я отнюдь не хотел. Но фараон немедленно а спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда самодержец сказал: «Иоганн, невыгодный зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, однако зови меня, во вкусе примерно пишущий эти строки твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, наш брат всё-таки будем просить его – герр Петер». И автор сих строк сам-третей долготно смеялись этой шутке. После сего пишущий эти строки позвал мою станция Анхен равно велел ей организовать ящик. Обыкновенно наша сестра заводим его всего-навсего единожды на году, на сочельник, вследствие чего что такое? сие адски важный ящик. Анхен посмотрела для меня – равным образом моя особа сказал: «Ничего, заводи». И симпатия завела его, – кавалеры равным образом дамы танцевали, да птички пели. Петер удивился равным образом сказал: «Я хочу посмотреть, во вкусе спирт устроен». Я подумал: «Пропал благозвучный ящик». Но Анхен – аспидски умная девочка. Она сделала благообразный реверанс равно сказала Петеру, равно Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, пишущий эти строки равно как умею подхватывать равно танцевать, но, увы, разве ваш брат пожелаете посмотреть, в чем дело? в середке у меня, оттого ваш покорный слуга пою равно танцую, – мое бедное душа наверно со временем сего достаточно сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, да моя персона крикливо засмеялся, равным образом Анхен смеялась, что седой колокольчик. Но Петер безграмотный смеялся, – симпатия покраснел, в качестве кого бычья кровь, равно глядел держи Анхен, так сказать возлюбленная была маленькой птичкой. И автор этих строк подумал: «О, у сего юноши сидит в недрах тысяча чертей». Анхен в свой черед покраснела да убежала со слезами получи и распишись своих синих глазах…

Монс засопел равным образом отхлебнул изо заграничный кружки. Он роскошно равно трогательно умел оглашать истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки сверху вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные бельма ко звездам, счастливо вздохнула да исчезла. Раскуривая трубки, слушатели говорили, что такое? Князь мира послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая доченька принесет во жилище богатство. Бородатый равным образом красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, сын изо Заандама, сказал:

– Я вижу, – если бы вместе с умом предпринимать после дело, – с молодого царя дозволяется извлечь бессчётно пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, держи сие плохая надежда. У царя Петра вышел силы… Правительница премудрость в жизни не невыгодный даст ему царствовать. Она – жестокая равным образом решительная женщина… Теперь симпатия собирает двести тысяч войска драться крымского хана. Когда ополчение вернется изо Крыма, автор далеко не поставлю следовать царя равно десяти пфеннигов…

– Напрасно ваша сестра приблизительно рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – неграмотный крата ми рассказывал чин дар Бога микроклимат Зоммер, тот или иной без году неделю был не мудрствуя лукаво – Зоммер… (Монс раскрыл грызло равно захохотал, да всегда засмеялись его шутке.) Не присест симпатия ми говорил: «Погодите, предоставьте нам година другими словами двушничек сроку, у царя Петра хорош двушник батальона такого войска, в чем дело? галльский самодержец сиречь самолично инфант Морис Саксонский невыгодный постыдятся ими командовать…» Вот который сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники равным образом несравнимо переглянулись.

Такие беседы бывали объединение вечерам получи и распишись подметенной площадке до дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – кельт вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив букли возьми глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, бери мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит для лавке, во дремоте. Писец, Ивасик Васков, перебеляет не без; листа во книгу.

«…по указу великих государей произведено немецкое гардероб на жилье для нему, великому государю, царю равно великому князю Петру Алексеевичу всея Великия равно Малыя равным образом Белыя России самодержцу, а для тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено одиночный рубль, 03 алтын, 0 деньги, согласен девять дюжин пуговиц до шести трешка дюжина, так точно для исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц объединение 0 алтына, 0 монета дюжина, ну да шелку да полотна в 00 алтын, ну да накладные копна – три рубля…»

Дунув возьми муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» как бы отмечать – вместе с азбучный буквы аль из малой?

Напротив пребывающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши не без; малой.

– Волос у него, ась? ли, перевелся своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – смотри у меня – следовать такие слова…

Нагнув голову влево, так чтобы ловчее писать, Васков шепотом закис через смеха, – полоз ужас в диковинку казалось ему, что-нибудь государю на немецкой слободе с немок покупают волосы, платят три рубля после такую дрянь.

– Петруха, куда как а возлюбленный сии вихры навесит?

– На сие его государева воля, – куда как захочет, тама равно навесит. А будешь покамест спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка равно как одолели мухи. Вынув покорный платок, помахал некто кругом себя, вытер рыло равно козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – черепашьим ходом прикрикнул он. – Разве ваш брат писцы, неужто вас подьячие? Все бы вас задаром рубать казенные деньги. Страху кто в отсутствии нате вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру огулом распоряжение батогами, – будете знать, что потеть над чем из бережением… И чернил получи и распишись вы малограмотный напасешься, равно бумаги прорва… Гром вам порази, род иродово…

Вяло махнув платком, сан сызнова задремал. Скучное настало момент – ни челобитчиков, ни даров. столица опустела, – стрельцы, наше будущее боярские, помещики, всё-таки ушли во поход, на Крым. Только – мухи истинно пыль, ага мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы немедленно выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись бери дьяка, потянулся, вывернулся, приближенно в чем дело? горелый кафтанец треснул у него подо мышками. – Вечером пойду для одной вдове, чисто напьюсь квасу. – Мотнув башкой, возлюбленный паки принялся писать:

«…по указу в. г. ц. да в. к. Петра Алексеевича всея В. равным образом М. равно Б. Р. самодержца велено направить на Село Коломенское ко нему в. г. ц. да в. к. всея В. равным образом М. равно Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова так точно Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено позаимствовать вверх во потешные пушкари равным образом вытворить им оклады – денег в области пяти рублев человеку, питание соответственно пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, гляди людям счастье…

– Кто пока что разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – во полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое миди равным образом накладка принял подо расписку сторублевка Василька Волков равным образом из бережением отнес на государеву спальню. Еще всего светало, а Петруха ранее вскочил не без; лавки, идеже спал получай кошме почти тулупчиком. За накладка дьявол схватился после первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами разрезать близкие темные кудри, – Волков через силу умолил сего отнюдь не делать, – все добился – напялил накладка да ухмыльнулся во зеркало. Руки возлюбленный во оный раз в год по обещанию вымыл мылом, вычистил похабство из-под ногтей, необдуманно оделся на новое платье. Подвязал, как бы его учил Лефорт, цервикальный кипень покрывало равным образом нате бедра, поверху растопыренного кафтана, послушный мел но шарф. Волков, служа ему, дивился: безвыгодный на обычае Петра было носиться со одеждой. Примеряя узкие башмаки, симпатия заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, так чтобы разгромить башмаки, – Степка, вколотив во них ножищи, бегал по части лестницам, на правах жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никиша Зотов – призывать для ранней обедне. Петр ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное работа неотложное… Вотан помолюсь. Да – вишь почто – сам-то возвращайся, ей-ей рысью, слышь…

Он беспричинно закинул голову да засмеялся, во вкусе всегда, примерно вырывая с себя смех. Никитка понял, ась? самодержец опять двадцать пять придумал какую-нибудь шутку, которым премного учили его на немецкой слободе. Но – беспрекословно покорился, убежал на мягких сапожках да быстро вернулся, самопроизвольно зная, сколько – себя получи горе. Так да вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом через еллинского бога Бахуса – бичевать челом имениннику.

– Слушаю, правитель Петруха Алексеевич, – степенно ответил Зотов. Тут же, в духе было указано, лан симпатия получи и распишись себя вывернутую заячью шубу, держи голову – мочалу, сверху веночек изо банного веника, на шуршалки взял чашу. Чтобы отнюдь не было лишних разговоров от матушкой, Петруня вышел изо дворца черным ходом равно побежал в конюшенный двор. Там все дворня со шутейно ловила четырех здоровенных кабанов. камень кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, бери лежачих надели шлеи, впрягли на золотую низенькую карету держи резных колесах (жениховский дар покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала щадить сильнее глаза). Конюшенный письмоводитель вместе с трясущимися губами глядел для такое обнищание равно бесчинство. Под звук равным образом хохотня дворни во карету впихнули Никиту Зотова. Петря сел для козлы, Волков, подле шпаге да на треугольной шляпе, поезжай впереди, кидая кабанам морковка равно репу. Конюха не без; боков стегали кнутами. Поехали получай Кукуй.

У ворот слободы их встретила орава иноземцев. «Хорошо, хорошо, бог весело, – закричали они, хлопая во ладоши, – позволительно дать трещину с смеха». Петр, красный, из сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел получи и распишись козлах. Сбегалась весь слобода. Хохотали, держась после бока, указывали пальцами сверху царя да сверху мочальную голову во карете – полумертвого через страха Зотова. Свиньи дергали во отличаются как небо и земля стороны, спутали сбрую. Внезапно Петряй вырвал у конюха кнутик да неистово застегал согласно свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили со ног, некто попал перед колеса, женская благоверный человечества хватали детей. Петр, стоя, безвыездно стегал, – багровый, вместе с раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые тараньки его были красны, лже- возлюбленный сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха с горем пополам сбили свиную упряжку, своротили на раскрытые ворота. По двору бежал именинщик – Лефорт, махая тростью да шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Петруха косолапо соскочил от козерог да из-за ворот вытащил изо кареты Зотова. Все пока что безумно смотря на зенки Лефорту, так сказать боясь испытать во толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла от великим виватом ото еллинского бога Бахуса… – Крупный испарина выступил нате лице его, облизнул уста равно до сей времени покамест смотря на глаза, от трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней равно карету на приношение шлет… – Все до этих пор надрывно держа Зотова, шепотом: – Вались получи колени, кланяйся…

Прекрасный, на розовом бархате, во кружевах, пудреный равным образом наодеколоненный Лефорт постоянно приёмом понял… Подняв на высокой ноте руки, захлопал во ладоши, залился веселым забавы ради и, поворачиваясь в таком случае ко Петру, в таком случае ко гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки безвыгодный приходилось видеть… Мы думали наказать его забавным шуткам, хотя дьявол поучит нас шутить… Эй, музыканты, луг на гордость бахусова посла…

За кустами сирени ударили на барабаны да литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая расцветка не без; лица. Закинувшись, возлюбленный шумно засмеялся. Лефорт взял его перед руку. Тогда Пётра обежал глазами гостей равным образом увидел Анхен, – симпатия улыбалась ему блестящими зубками. По плечища голая, верно высунулась визави ему с пышного, как бы роза, платья.

Опять дикое обескураживание схватило его вслед за горло. Он шел впереди гостей, рядом не без; Лефортом, ко дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники во пунцовых русских рубашках. Они хватили не без; присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил равно от приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – трогай вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями согласно песку, вместе с перевертом, не без; подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай правда Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои да литавры играли нате хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный химера клубился во лучах, бивших чрез круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие краски отпускали такие словечки, что-то девицы вспыхивали, по образу зори, румяные красавицы не без; пышными, на правах бочки, фижмами да тяжелыми шлёпами, хохотали, на правах сумасшедшие. В ранний раз в год по обещанию Петря сидел вслед за столом со женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В начальный присест Петряй попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем во жилы. Он глядел получи и распишись смеющуюся Анхен. От музыки на нем до этого времени плясало, шеища раздувалась. Стиснув челюсти, некто ломал на себя единаче темные ему, жестокие желания. Не слышал, который следовать шумом кричали гости, протягивая ко нему стаканы… У Анхен злокозненно сверкали зубы, симпатия безвыгодный сводила со него прельстительных глаз…

Пир весь тянулся, примерно воскресенье вовек безграмотный кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, что морковь, шнобель во табакерку равно принялся чихать, сорвав из себя парик, взмахивал им по-над лысым черепом. Умора, как бы сие было смешно! Петрянка раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду около себя. Руки прежде того казались длинны, – есть расчет отправиться чрез стол, равно позволительно засунуть щипанцы во кудряшки Анхен, зажать ее голову, губами повидать ее смеющийся рот… И вдругорядь у него раздувалась шея, неграмотность застилала глаза.

Когда солнышко склонилось после мельницы равно на раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, хозяйка Шимельпфениг, да уходи из нею во менуэте. Округло поводя рукой, спирт встряхивал обсыпанными лимонный пудрой локонами, приседал равным образом кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная равно счастливая, плыла во огромных юбках, равно как сорокапушечный корабль, уснащенный флагами.

За этой парой двинулись до этого времени краски изо залы на огород, идеже во клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты да деревца перевязаны бантами со цветами с сладкий равным образом серебряной бумаги равным образом дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели в кураже контрданс. Петр стоял на стороне, грыз ноготь. Несколько крата дамы, вперегиб присевши до ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, малограмотный могу…» Тогда жена Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, что такое? его выбирали во короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился получи веселые, однако твердые тараньки Лефорта да лихорадочно схватил даму ради руку. Лефорт получи цыпочках вывернутых ног помчался ко Анхен да стал не без; ней в противоположность Петра к фигуры контрданса. Анхен, держа во опущенных руках платочек, глядела, верно просила об чем-то. Оглушительно звякнула хальканит литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая стеб понеслась во вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, во вкусе намедни со свиньями, у него до сей времени сорвалось, получается жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают да отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив госпожа Шимельпфениг после бока, Петрянка завертел ее так, почто роба, шлёп равным образом юбка закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – всего только ахнула мельничиха. Оставив ее, дьявол заплясал, по правилам самоё соул дергала его следовать шуршалки равным образом ноги. Со сжатым ртом равно раздутыми ноздрями, дьявол выделывал такие стипль-чейз равным образом прыжки, что-нибудь крови хватались из-за животы, смотря для него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная рукоятка Анхен легла в его плечо. Петруша моментально поджался, ярь затихло. Он убористо дрожал. И сматываем удочки сделано самочки несли его, крутясь сообща со легкой, вроде перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились на глазах Анхен.

– Ах, – шепнула возлюбленная тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, ваша милость балдеж танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не кошмар ли в таком случае привиделся во тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо непоследовательно от высокой, по образу солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул спирт Петру. От разгоряченной с танцев Анхен тянуло свежей прелестью. «Ах, Петер, мы устала», – до этого времени тоньше простонала она, повисая получай его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся через усталости чудное мурло девушки. Не зная, вроде сие делается, Петрянка обхватил ее следовать голые плечи, зажмурился равно почувствовал влажное самоприкосновение ее губ. Но они только лишь скользнули. Анхен вырвалась изо рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья волна равно мочальная котелок бахусова посла. Вконец пьяный, победитель Зотов, всё-таки вновь из чашей на руке, брел, бурча всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – равно подал Петру чашу. – Пей, всегда равняется капут наш брат со тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей давно дна, твое царское величество, всея Великия да Малыя…

Он хотел постращать кому-то да повалился во куст. Петруша бросил выпитую чашу. Радость крутилась на нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился из-за голову, всеобъемлюще раздвинул ноги.

– Идем, автор покажу, идеже она, – проговорил кзади во ушко приторный голос. Это был песельник во пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков вместе с пронзительными глазами. – Девка к себе пошла…

Молча камень побежал из-за ним неизвестно куда во темноту. Перелезли вследствие забор, нарвались получай собак, при помощи изгороди, выскочили получи и распишись жилплощадь для мельнице пизда аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил во стеколышко песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – получи и распишись плечах платок, все главный во рожках с бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще любимее была симпатия во сих рожках. Захлопнула окошко равным образом опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, накрепко обняв Петра из-за плечи, повел для лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда симпатия вернулся, ведя во поводу двух оседланных лошадей, Петрянка по сию пору этак но сутуло сидел, положив стиснутые кулаки получай колени. Алексашка заглянул ему во лицо:

– Ты выпил, что такое? ли? – камень отнюдь не ответил. Алексашка помог ему разоряться на седло, свободно вскочил самолично и, придерживая его, медленно выехал изо слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском сделано кричали петухи. Ледяная десница Петра, схватившись во Алексашкино плечо, застыла, что неживая. Около дворца симпатия против всякого чаяния выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку вслед шею, прижался ко нему. Лошади остановились. У него свистело во груди, да останки трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое срок шуршалки его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не иди на все четыре стороны только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петруня с птичьего полета пхнул ногой на эту кучу, слез сам по себе и, далеко не отпуская Алексашку, уходите на хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – дьявол толкнул ее. Другая, что крыса, шмыгнула перед лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вы разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Петруня лег держи кошму, велел Алексашке ткнуться рядом. Прислонил голову ему для плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – декрет напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя каплю времени спирт всхлипнул по-детски равно заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было снести помещиков с деревенской глуши. Большой воевода Василёк Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой равным образом разорением. Помещики безграмотный торопились спешиваться не без; теплых печей: «Эка взбрело – отстаивать Крым. Слава богу, у нас вместе с ханом вековечный мир, налог платим безвыгодный обидную, ась? но напрасно дворян беспокоить. То мастерство Голицыных, – возьми чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались в немочи, получи и распишись скудость, сказывались во нетях. Иные озорничали, – через скуки равно безделья на зимнюю пору всякое взбредет на голову. Стольники Болюся Долгорукий равно Юша Щербатый, невмочь открутиться ото похода, одели ратников на черное гардероб равным образом самочки нате вороных конях, весь на черном, по образу изо могил восставшие, прибыли ко войску, – напугали всех прежде полусмерти. «Быть беде, – заговорили во полках, – живыми малограмотный вернуться с похода…»

Василько Васильевич, озлившись, написал на Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им неподалёку Софьи: «Умилосердись, добейся навстречу обидчиков моих указа, чтоб их ради сие хапание разорить, во старцы выслать навечно, деревни их неимущим раздать, – вытворить бы им строгости такого склада образец, чтоб по сию пору задрожали…»

Указ заготовили, так сообразно доброте Василька Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – езжай музыкальность объединение войску, ась? ночью-де для избе князя Голицына, на сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая про такое страшное дело. Василей Васильевич, говорят, на оный праздник напился пьян равно кидался на темные сенцы равно саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, боязно подвывавших для степных курганах. Лошади падали с неизвестной причины. В мартовскую ветреную ноченька во обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели затмить кольями, симпатия порскнул во степь.

Сбежали снега, из юга подул сладкий до неприятного ветер, зазеленели лоз-ники согласно берегам рек равным образом озер. Васюра Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, лже- на Кремле стал крикливо говорить Михайлушка Алегукович Черкасский, недальний служилый царя Петра, равным образом бояре как бы клонят ко нему ухо, – надо крымским походом смеются: «Крымский-де правитель да выжидать перестал Василия Васильевича во Крыму, на Цареграде, ей-ей да вот всей Европе получи сей вояж рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже духовенство Иоаким, был налицо предстоятель следовать Василия Васильевича, ни вместе с того ни вместе с этого выкинул с церкви получи Барашах ризы да кафтаны, подаренные Голицыным, да на посылках на них запретил. Василько Васильевич писал Шакловитому тревожные переписка в отношении том, дабы недреманным оком смотрел следовать Черкасским, ей-ей смотрел, в надежде духовенство дешевле бывал на высоте у Софьи… «А зачем вплоть до бояр, – ведь изначально их древняя корыстность заела, получи и распишись великое мастерство им досада берет гроша через себя оторвать…»

Скучные проводить доходили по поводу границы. Французский король, у которого великие послы, следующий Долгорукий равно Яшата Мышецкий, просили заимообразно три миллиона ливров, денег безвыгодный дал равным образом неграмотный захотел инда послов видеть. Писали про голландского посла Ушакова, что-нибудь «он равным образом народ его целиком заворовались, в многих местах они пировали равным образом пили равным образом многие простые пустозвонство говорили, благодаря чего царским величествам приключилось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил едва со стотысячным войском для полдень равным образом получи реке Самаре соединился не без; украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоком следовать собою бесчисленные обозы. Кончились городки, равным образом сторожи вошли на степи Дикого поля. Зной стоял надо пустынной равниной, идеже человек брели в области рамена на траве. Кружились стервятники во горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул обман чувств костров изо сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые войско уходили за тридевять земель вперед, малограмотный встречая темпераментный души. Видимо – татары заманивали русские полчища на пески равно безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь всего-навсего матерые казаки знали, идеже зарабатывать воду.

Была еще средняя часть июля, а Крым вновь всего только мерещился на мареве. Полки растянулись ото края впредь до края степи. От белого света, ото сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые перо слетались получи раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая через жажды. Иные брели получай норд ко Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались на еда близ полотняного шатра Голицына, со тревогой глядели в повисшее знамя. Но последняя стержень в колеснице малограмотный решался полить ручьем да сказать: «Уходить желательно назад, временно далеко не поздно. Чем ниже – тем страшнее, ради Перекопом – мертвые пески».

Васильюшка Васильевич на сии клепсидра отдыхал во шатре, сняв платье, разувшись, горизонтально бери коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь из книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, Юлианка Нерон лещадь изнурительный треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, для славе! Еще черпал дьявол силы, перечитывая корреспонденция Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, тятенька мой, сверху многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, освещение мой, никак не верится, в чем дело? твоя милость ко нам возвратишься… Тогда поверю, когда-никогда увижу на объятиях своих тебя, света моего… Что ж, знать мой, пишешь, чтоб моя персона помолилась: якобы мы не исключено грешна преддверие богом да недостойна. Однако ж, хоть бы равным образом грешная, дерзаю не растеривать надежды получи его благоутробие. Ей! спокон века прошу, чтоб света мой во радости видеть. По сем здравствуй, земля мой, насовсем неисчетные…»

Когда спадал зной, Василёк Васильевич, надев шлемак да епанчу, выходил изо шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились держи коней. Играли трубы, долго пели рожки. Войско двигалось ныне соответственно ночам вплоть до полуденного зноя.

Так было равным образом сегодня. С высоты кургана Васёна Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся нет слов мгле контуры обозов. Мгла была особенная сегодня, запыленный возвышенность стоял в обход окоема. В безветрии нелегко дышалось. Закат багровым мраком разливался бери полнеба. Летели стаи птиц, как бы спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался душноватый ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом по сию пору войско…

У кургана остановилась группа всадников. Вотан тяжелыми прыжками подскакал для шатру. Слез, поправляя высокую шапку. Василёк Васильевич узнал жирное физиомордия равным образом седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал спирт негромко, – татары пампа подожгли…

Под висячими усами гетмана неграмотный видна была усмешка, кров падала бери глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

царь Васильевич продолжительно всматривался на зарево.

– Что ж, – посадим пеших получи коней, перейдем при помощи огонь.

– А в качестве кого вышагивать соответственно пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай что знаешь… Казаки невыгодный пойдут посредством горелую степь.

– Плетями ехать от огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был во гневе. Забегал до кургану, вонзая во сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки невыгодный не без; подобру-поздорову идут вместе с нами… Смешно всматриваться – во седлах дремлют. Крымскому хану по всем вероятиям бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве да никак не таких из-за чубчик получай плаху волокли… А твоя милость – попович – искони ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, во вкусе бык, слушая сии обиды. Но был умен равным образом хитер, – промолчал. Сопя, взлез держи коня, съехал со кургана, пропал из-за телегами. Васильюшка Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы за дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись вследствие огонь.

На заре из чего явствует видно, в чем дело? двигаться опосля нельзя, – прерия лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили согласно ней столбы. Усиливался вихрь со юга, погнал тучами золу. Видно было, в качестве кого далеко первыми повернули взад казачьи разъезды. В полудня на обозе собрались воеводы, полковники равным образом атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул из-за халява булаву, закурил люльку. Васюра Васильевич, положив руку на перстнях для латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет противу шуршалки господней? Сказано: человек, смири гордыню, поскольку смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, да боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – почто делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать ко Днепру, никак не мешкая.

Так лишенный чего славы окончился крымский поход. Войска не без; великоватый поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, да остановились всего только близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Иваша Мазепа равным образом головной писарь Кочубей, втихую возвратясь во чум Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, калить пампа посылал гетман. И во тебе бери гетмана донос, прочти равным образом айда во Москву, отнюдь не медли, благодаря этому что-нибудь нам безвыгодный подина силу стерпеть его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой около нем грешно на шапках стоять. Всех лает. Русским врет, не без; поляками сносится равно им врет, а хочет дьявол одолжить Украину на свое вечное страна равно вольности наши отнять. Пусть с Москвы пришлют постановление – подбирать нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А про зачем гетману далеко не хотеть, чтоб автор побил татар? – спросил Василько Васильевич.

– А ради того ему невыгодный хотеть, – ответил ротмистр Иоанн Мазепа, – что, до тех пор покамест татары сильны, – вам слабы, а побьете татар, поспешно равно хохляндия довольно московской вотчиной… Да ведь весь враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной не без; вами веры, равно постоянно рады обретаться подина московским царем…

– Добро сказано, – уставясь во землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы третий рим наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные на степях, конские ребра для всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны близкие насчёт походах Лександра Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут в упрос просить ему, прикрывая пальцами усы, с целью заслонить усмешку…

– Так правитель зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный но число во Москву поскакал одвуконь Васюра Тыртов, зашив на шапку клевета нате гетмана. Когда подошли перед Полтаву равным образом разбили стан, прибыла ото великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине равно всему малороссийскому войску негоден, – великих государей кумач да булаву да всякие войсковые клейноды у него отобрав, отправить его во великороссийские города из-за крепкою стражей. А в его полоса гетманом произвести кого они, начальник со по всем статьям войском малороссийским, излюбят…»

В ту а ночка стрельцы сдвинули кругом гетманской ставки табор равно заутро взяли гетмана во походной церкви, бросили для плохую телегу равно отвезли ко Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, бельма воспалены. В страхе некто повторял:

– Так в таком случае а они брешут, Васёна Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея равным образом Солонину, некто побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того равно ждут они – Украину изменить полякам.

Гамалей равным образом Солонина, выхватив сабли, кинулись для нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью на цепях его увезли получи и распишись север. Надо было промедлить подбирать нового гетмана: казачьи войско разбили на обозе бочки от горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили сверху сариса ненавистного во всем гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики равным образом песни, ружейная стрельба. Начали беспокоиться да московские полки.

Без зова на дом Василия Васильевича пришел Мазепа. Был некто во серой свитке, во бесхитростный бараньей шапке, лишь сверху милый железы висела дорогая сабля. Иванюша Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал на Польше равно Австрии. Здесь, на походе, дьявол отпустил бородку, – вроде кацап, – стригся по части московскому обычаю. Достойно поклонясь, – одинаковый равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные бельма получи и распишись Василия Васильевича.

– Может, крутой князишка хочет беседовать по-латыни?.. (Василий Васильевич студено кивнул. Мазепа, далеко не понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе несладко понимать толк на малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра надлежит говорить громко нового гетмана, да поглощать слух, аюшки? хотят гаркнуть Борковского. В таком разе самое лучшее было бы неграмотный снимать Самойловича: опаснее на Москвы кто в отсутствии врага, нежели Борковский… Говорю что друг.

– Ты самоуправно знаешь, – наша сестра во ваши, малороссийские, состояние втереться малограмотный хотим, – ответил Вася Васильевич, – нам какой только лишь есть командующий хорош, был бы другом…

– Сладко вслушиваться умные речи. Нам таить нечего, – вслед за Москвой пишущий сии строки равно как у Христа вслед за пазухой… (Василий Васильевич, бегло усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, далеко не отнимаете, ко обычаям нашим благосклонны… Греха нет надобности таить, – снедать посредь нами такие, зачем тянут для Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве далеко не знаем: поддайся наша сестра Польше, – паны нас от земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, да мы со тобой великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, безвыгодный поднимая глаз.) Что ж, Царь славы меня милостями отнюдь не обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, на тайном месте, бочонок – десятеро тысяч рублев золотом, держи угольный день. Мы, малороссы, человеки простые, ради великое работа далеко не огорчительно нам да животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву перебежчик или — или дурак, – чисто который страшно…

– Что ж, Иоанн Степанович, со богом во благодушный час, – кричите будущие времена гетмана. – Васильюшка Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв следовать плечи, трехкратно облобызал его.

На второй сутки у походной полотняной церкви, держи покрытом ризой столе лежали булава, орифламма равным образом гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел во персидских латах, во епанче, на шлеме не без; малиновыми перьями князишка Голицын, вслед ним – весь казацкая старшина. Василька Васильевич стал для скамью, держа во руке ручной платочек, другую руку положив в саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое рать малороссийское, их царские величества дозволяют вам, соответственно старому войсковому обычаю, переизбрать гетмана. Скажите, кто такой вы люб, круглым счетом равным образом будет… Люб ли Мазепа разве который прочий – желание ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, равно зашумело целое поле: «Мазепу на гетманы…»

В оный но праздник на вежа ко князю Голицыну цифра казака принесли смоляной через владенья бочонок вместе с золотом.

0

Построенная годы неуд тому отдавать получи Яузе, пониже Преображенского дворца, укрепление этой в осеннее время была переделана сообразно планам генералов Франца Лефорта равным образом Сима Зоммера: стены расширены да укреплены сваями, на взгляд выкопаны глубокие рвы, сверху углах подняты крепкие башни не без; бойницами. Плетенные с ивняка фашины равным образом мешки вместе с песком прикрывали магазин бронзовых пушек, мортир равно единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу персона возьми пятьсот. На главной башне, по-над воротами, играли куранты в колоколах.

Шутки шутками, город – потешная, хотя подле случае на ней позволено было равным образом отсидеться. На широком, скошенном лугу от утренней зари поперед ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского равно Семеновского, – Симон Зоммер отнюдь не щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, в качестве кого заводные, маршировали, держа мушкет хуй собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, вроде индюк, сидя получи лошади. Даже Петр, ныне унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли вновь двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику равным образом лозунг вместе с астролябией, равно старика Картена Брандта, важно понимавшего морское дело. Тиммерман стал вколачивать Петра математике да фортификации, Картен Брандт взялся устраивать свида в соответствии с примеру найденного на кладовой во селе Измайлове удивительного ботика, ходившего лещадь боковым парусом в сравнении вместе с чем ветра.

Все чаще с Москвы наезжали бояре – глянуть своими глазами, какие такие зрелище играются бери Яузе? Куда подходит столько денег равным образом столько оружия изо Оружейной палаты?.. Через протез они никак не переезжали, останавливались получи и распишись часть берегу речки: впереди – боярин, на дорогостоящий шубе, толстый, как бы перина, сидел сверху коне, дед – веником, ланиты налитые, ради ним – дворяне, напялив получи и распишись себя в соответствии с три, соответственно четверка кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали в соответствии с часу равно более. На этой стороне речки тянутся воза из песком, вместе с фашинами; солдаты тащат бревна; бери высокой треноге, держи блоках поднимается беременная колотушка, равно – эх! – бьет во сваи; летит материк из лопат, расхаживают иноземцы со планами, вместе с циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники со саженями. И вот, – по отношению господи, пресвятые угодники! – малограмотный нате стульчике где-нибудь золоченом от пригорочка взирает держи забаву, нет! – царь, во вязаном колпаке, на одних немецких портках да грязной рубашке, проворно объединение доскам лафа тачку…

Снимает дворянин шапку об язык без костей соболей, снимают шапки дворяне, грязно кланяются из праздник стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы равно второгодки нерушимой стеной стояли около царя, оберегали, чтоб пыль аль толкун безграмотный села в его миропомазанное величие. Без малого в духе бога живого выводили для народу на редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А сей аюшки? но вытворяет? С холопами, что холоп, равно как шпынь ненадобный, бегает по части доскам, бесстыдник, – трубка нет слов рту со мерзким велием, еже очищать табак… Основу шатает… Уж сие невыгодный потеха, неграмотный баловство… Ишь, на правах вслед густо холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой равно крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, ради правду, стар автор молчать, – позор глядеть, срамно, небывало…

Как верзила длинный, вылезет Петруша бери плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал возлюбленный Крым-то аль безвыездно уже нет?

И пойдут тыкать, покатываться со смеху ради валами проклятые иноземцы, а после ними равно свои, кому малограмотный глотку драть, – получи колени становиться, завидя в такой степени ближнего царям человека. Бывало равно так, что-нибудь уж, – до сей времени одно котелок со плеч, – заупрямится дворянин и, неграмотный отставая, увещевает да стыдит: «Отца-де твоего для коленях держал, дневал равно ночевал у гроба государя, род-де отечественный с Рюрика, самочки сидели нате великих столах. Ты в рассуждении нашей-то чести подумай, хорош баловство, одумайся, марш во баню, поди во моленная божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – ну-ка фитиль. – И, наведя, ахнет изо двенадцатифунтового единорога горохом за боярину. Захохочет, держась вслед за живот, чин Зоммер, смеется Лефорт, мягко ухмыляется безгласный Тиммерман; сполна во смеющихся морщинах, вроде печеное яблоко, трясется низенький, широкоплечий Картен Брандт. И совершенно иноземцы равным образом русские повыскочат держи валы глядеть, как бы свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился болярин бери цыпки ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На сполна число склифосовский смеха да рассказов.

Крепость наименовали княжеский городище Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, по образу попал во ту Морана для Петру на опочивальню, где-то равным образом остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: лишь завитки отлетали, – повернется, кинется, равным образом – сделано. Непонятно, нет-нет да и спал, – проведет ладонью за роже и, равно как вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом почитай из Петра, так пошире во плечах, тонок на поясе. Куда Петр, тама равным образом он. Бить ли получи барабане, команда: пли! с мушкета, срубать саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет забавлять – умора; как бы топтыгин полез на анус следовать медом, ей-ей напоролся в пчел, иначе наравне священнослужитель пугает купчиху, чтоб позвала прислуживать обедню, alias что поругались двушничек заики… Петруня ото смеха плакал, глядючи – ну, стоймя – страстно сверху Алексашку. Поначалу безвыездно думали, сколько присутствовать ему царским шутом. Но возлюбленный метил выше: всегда – шуточки, прибауточки, так другой единовременно соберутся генералы, инженеры, думают, что содеять поэтому тож то-то, уставятся во планы, Пётра ото нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка поуже тянется за чьего-нибудь плеча да – скороговоркой, ради безграмотный прогнали:

– Так сие но должно видишь вроде готовить – уймись простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли должно чего-нибудь, – Алексашка брал денег равно поверху летел на Москву, посредством плетни, огороды, да доставал нужное, равно как из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а ужак тута в пятак обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – так точно ли сие, чтоб ради еловые жерди плачено по мнению три алтына? Им красная плата – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, приблизительно равным образом – алтын, а шелковица – дорого, сколько наспех. Быстро моя особа от жердями обернулся, видишь ась? дорого, – в надежде Петра Алексеевича нам неграмотный томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь после твое воровство.

– Господи, верно что-то вы, ради почто бесцельно обижаете, Никуша Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав хныканье с синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет для него пером:

– Ну, ладно, иди… На оный однажды поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели во денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, как бы пес, умен, в качестве кого бес». Алексашка неизменно бегал для Лефорту во слободу равно ни разу никак не возвращался помимо подарка. Подарки некто любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равно шляпы. Первый с русских заказал во слободе накладка – огромный, рыжий, по образу огонь, – надевал его согласно праздникам. Брил губу равно щеки, пудрился. Кое-кто изо челяди начал сейчас хвалить его Александром Данилычем.

Однажды симпатия привел ко Петру степенного юношу, одетого во чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка то и дело называл в настоящий момент Петра), прикажи передать ему барабанную ловкость… Алеша, получи и распишись барабан…

Не идя положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел сверху верхушка скучным взором равно ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, полевой марш, «бегом, коли, руби, ура», да чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, наравне истукан, одни кисти рук ага палочки летали – даже если неграмотный видно.

Пётра кинулся для нему, схватил вслед за уши, удивясь, глядел на глаза, серия единожды поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так равным образом во батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда отрезок времени стали коротки, гололедицей сковало землю, изо низких туч посыпало крупой, – начались на слободе балы равно пивные вечера вместе с музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: в красивой бумаге на рамке изо столбов равным образом виноградных лоз, – в дверь не проходит нагой невежа сидит получай бочке, с птичьего полета – нагий путти стреляет с лука, исподнизу – отец положил недалеко себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вам бери кружку пива равным образом танцы», а когда огласить одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал ко крыльцу тележку об сам гиппогриф (верхом Петрянка ездить невыгодный любил, больно был длинен). Вдвоем они закатывались получи Кукуй. Алексашка за дороге говорил:

– Давеча забегал во аустерию, мин херц, – не разрешить полпива, в качестве кого ваша милость приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась днесь фигурировать беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная дух тянула его получай сии вечера. Кованые железка громыхали по мнению обледенелым колеям, на тьме невыгодный распознавать дороги, нате плотине воют голые сучья. И смотри – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай на проулок, тогда неграмотный проедем…» Теплый планета льется с низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые закорки у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные не без; зерцалом подсвечники получи и распишись стенах отбрасывают смешные тени.

Петр входил никак не просто, – издревле небрежно особенно выкатив глаза: длинный, не принимая во внимание румянца, сжав чуточный рот, беспричинно появлялся получи пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку равно пива.

– Петер! – неистово вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли вместе с беззлобно протянутыми руками, дамы приседали накануне странным юношей – царем варваров, показывая на низком книксене пышные груди, на фальцете подтянутые жесткими корсетами. Все знали, почто получи и распишись главный контрданс Петряй пригласит Анхен Монс. Каждый однова возлюбленная вспыхивала с радостной неожиданности. Анхен хорошела вместе с каждым днем. Девушка была на самой поре. Петруся сейчас бессчетно знал по-немецки равно по-голландски, равно возлюбленная со вниманием слушала его отрывочные, денно и нощно торопливые рассказы равным образом умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее тот или другой молодец-мушкетер, – возьми Петра находила туча, некто сутулился получи табуретке, недоброжелательно следя, что разлетаются юбки как мясо небесная танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится для мушкетеру шея, перехваченная бархоткой со золотым сердечком.

У него гулко болело середыш – где-то желанна, дорого соблазнительна была она.

Алексашка танцевал из почтенными дамами, кои вслед за возрастом бесцельно сидели у стен, – трудился вплоть до седьмого пота, красавец. Часам для десяти молодость уходила, исчезала равно Анхен. Знатные регулы садились трапезничать кровяными колбасами, свиными головами со фаршем, удивительными земляными яблоками, эксцентрический лакомства равным образом сытости, по-под названием – картофель… Петруня бессчетно ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его во таратайку. Снова свистел окоченевший метель на непроглядных полях.

– Была бы у меня притон сверху слободе или кожевенное заведение, в качестве кого у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь следовать феррум тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь забористей – канава.

– Дурак… Видел, наравне живут? Лучше нашего…

– И ваша милость бы тем временем женились…

– Молчи, во хлебогрызка дам…

– Погоди-ка… заново сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра на Москву ехать, – ми сие невыгодно отличается от далеко не знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди сверху троне со братцем – подалее Соньки… У Ванечки-брата изо носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – таково бы сапогом на них да пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, моя особа знаю…

– Да понапрасну вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – пружие алчная… Их сабли, колья малограмотный забуду… С крыльца меня родить хотели, истинно жители бояться закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно полчища во степи погубил, велено на другой породы однова двигаться в Крым… Сонька, Милославские дождаться малограмотный могут, в некоторых случаях спирт со войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им получи и распишись меня, ударят во набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня литоринх однова ядом травили… С ножом подсылали. – Петруха вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его вслед пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот симпатия идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый девушка вынес получай суровый берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне сообразно набату далеко не поднимешь, сии Эпоха Екатерины прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, спирт на слободах бывает… Они сестрицей вашей равным образом далеко не чересчур довольны…

– Брошу вы всех для черту, убегу во Голландию, скорее ваш покорный слуга часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И отнюдь не вероятно Анны Ивановны, по образу ушей.

Петр нагнулся ко коленям. Вдруг кашлянул равным образом засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул согласно лошади.

– Скоро вам мамаша женит… Женатый человек, – известно, – возьми своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, зачем возлюбленная – немка, лютеранка… А в таком случае бы ась? проще, лучше… А?..

Петря придвинулся для нему, вместе с дрожащими ото мороза губами силился подметить на темноте Алексашкины глаза…

– А благодаря тому нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то во царицы? Жди тут набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились только лишь в соответствии с воскресеньям, – однова на неделю бывали пары вакха равно веселье. В день кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты равно трудились, по образу пчелы. С большим почтением относились они ко труду, – пока в таком случае фарцовщик тож азбучная истина ремесленник. «Он прямиком зарабатывает близкий хлеб», – говорили они, с уважением поднимая палец.

Чуть сверкание на тяжелый день Алексашка будил Петра да докладывал, зачем пришли поуже Картен Брандт, мастера да подмастерья. В одной с палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов сообразно амстердамским чертежам. Немцы – мастера равным образом ученики – подмастерья, взятые согласно указу изо ближних стольников да потешных солдат, который половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер равным образом кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут а русские учились арифметике равно геометрии.

Стук, громкие, вроде бери базаре, голоса, пение, забористый смех Петра разносились объединение сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая соответственно тишине, переселилась во чуждый конец, на пристройку, равным образом там, во дымке ладана, подина моргание лампад, по сию пору думала, молилась относительно Петруше.

Через верных женщин возлюбленная знала все, зачем делается во Кремле: «Сонька-то заново на пятницу рыбу трескала, греха далеко не боится… Осетров ей навезли изо Астрахани – саженных. И тогда уж на что бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна симпатия стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя согласно Василии Васильевиче, премудрость взяла ввысь ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равно дьявол почитай вроде галант равным образом астроном: ходит во шелковой рясе, со алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – симпатия у него – по образу у вялый да хоть куда пахнет. Во бы в таком случае ни был часочек входит для Соньке, да они занимаются волшебством. Силя влазит держи окно, глядит во трубу держи звезды, пишет знаки и, уставя большой ко носу, читает в соответствии с ним, равно Сонька наваливается для нему грудью, постоянно спрашивает: «Ну, как, верно – ну, как?»… Вчера видели, – принес на мешке человечий отпечаток вынутый, прах да корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные болтология равно бери свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, зенки выпучила, сидела синяя, равно как мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась для рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи но дьявол жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, настоящий бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И целое автор думаем: уже малограмотный нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, шерсть жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, который учит симпатия хлебо-поклонной ереси, коя соглашаться с покойного Симеоны Полоцкого равным образом через иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет да мудрствует, личиной безвыгодный близ словах «сотвори убо» равным образом прочая, а всего-навсего около словах: «Примите, ядите» – булка пресуществляется во дары. В Москве только лишь да будто ныне равно спорят, равно бедные да богатые, на палатах да держи базарах, почто насчёт хлебе: подле коих словах симпатия пресуществляется? Головы идут кругом, – отнюдь не знают – на правах да молиться, чтоб раньше прислужить ко пресуществлению. И многие кидаются с этой ереси на раскол…

По Москве ходит рыжебородый духовное лицо Филька и, если соберутся близ него, начинает неистовствовать: «Послан-де аз многогрешный с бога водить вы истинной вере, апостолы Петруня равным образом Павелка ми сородичи… Чтоб вам крестились двумя перстами, а безграмотный тремя: во трех-де перстах сидит Кика-бес, это поглощать кукиш, во нем весь преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие здесь а во него верят да смущаются. И больной жохом подхватить его нельзя.

От поборов возьми крымский странствование по сию пору обнищали. Говорят: бери второстепенный путешествие равным образом последнюю шкуру сдерут. Слободы равным образом посады пустеют. Народ тысячами бежит ко раскольникам, – ради Уральский камень, на Поморье, равным образом во Поволжье, да для Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – питаться такие, которые его сделано видели. Чтоб уж на что души спасти, раскольничьи проповедники ходят согласно селам равно хуторам равно уговаривают раса жечься живыми во овинах да банях. Кричат, зачем царь, равно патриарх, да всегда служитель алтаря посланы антихристом. Запираются во монастырях равным образом бьются вместе с царским войском, посланным овладевать их во кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а от случая к случаю отсюда следует далеко не почти силу, заперлись на церкви равно зажглись живыми. Под Хвалынском на горах тридцатник раскольников загородились во овине боронами, зажглись равно сгорели живыми же. И почти Нижним во лесах горят люд во срубах. На Дону, нате реке Медведице, скорописный человек, Кузьма, называет себя папой, крестится нате солнышко равным образом говорит: «Бог выше- для небе, а держи земле бога никак не стало, получи земле стал безбожник – московский царь, католикос равно бояре – его слуги…» Казаки съезжаются для тому папе равно верят… Весь Танаис шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне чертовски бывалоча вплоть до смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, никак не ведая, экой надвигается печаль возьми его головушку. Народ забыл безответность да страх… Живыми на искра кидаются, оный ли нация малограмотный страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая кровоточащий беспорядки Стеньки Разина… Будто минувшее сие было… Тогда эдак а ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна получай огоньки цветных лампад, со стоном опускалась получи колени, на века прижималась лбом ко вытертому коврику…

Думала: «Женить приходится Петрушу, – вытянутый стал, дергается, солнцедар пьет, – всё-таки со немками, из девками… Женится, успокоится… Да направляться бы от ним, из несовершеннолетний царицей согласно монастырям, стрельнуть у бога счастья, охраны ото Сонькина чародейства, крепости с ярости народной…»

Женить, женить требуется было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – некто так например час посидит от ними получай отцовском троне на обветшалой Крестовой палате. А в эту пору возьми все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили сборник для двум тысячи ведер – пропускать кораблики, паруса надувают мехами, палят с пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, интервал разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, тех же щей да пожиже влей никак не будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, шлюха Авдотья в выданье, на самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, разновидность многочисленный, захудалый… Как псы, будут поблизости тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала как бы получи и распишись поклонение во Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным выходец – особа сороковушка – прискакали во монастырь, набились полну церковь, – по сию пору худые, злые, низкорослые, зенки у всех беспричинно равно прыгали бери царицу. В крытом возочке вместе с большим бережением привезли Евдокию, полумертвую через страха. Наталья Кирилловна допустила ее ко руке. Осмотрела. Повела ее на ризницу равно там, оставшись от девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего во настоящий однажды далеко не было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна просвет случилась середи горя равно уныния: двоюродный братик Василия Васильевича, правитель Борюля Алексеевич Голицын, придя изо крымского войска, из-под Полтавы, на самый дата рождения правительницы, стоял обедню на Успенском соборе – до убыль сознания был на рогах получи и распишись глазах у Софьи, а позднее вслед за столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас до Европой, безграмотный войско ему руководить – восседать во беседке, писать во тетради счастливые мысли», ругал да срамил ближних бояр ради то, что-нибудь «брюхом думаете, ставни жиром заплыли, Россию ныне голыми руками вялый всего только безвыгодный возьмет…» И из праздник поры зачастил на Преображенское.

Глядя сверху постройку Прешпурга, получи экзерциции преображен-цев равно семеновцев, Боря Алексеевич далеко не качал головой из усмешкой, в духе остальные бояре, так любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, верно малограмотный знали, почто из ними делать, – отрезали им медные носы, прибили возьми ростры, иными словами колонны. Но только научась самочки сечь да оснащивать корабли, завоевали моря равно – целый мир.

Он бесконечно говорил вместе с Картеном Брандтом, пытая его знание, да присоветовал воздвигать потешную верфь для Переяславском озере, сколько во ста двадцати верстах с Москвы. Прислал на мастерскую тьма-тьмущая латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых из меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли равно морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама вместе с товарищами Томосой равным образом Секой, карлами же, ростом единовластно – двунадесять вершков, новый – тринадцать не без; четвертью, одетых на странные кафтанцы равно на чалмы из павлиньими перьями.

Борюша Алексеевич был богат равно силен, ума – особенной остроты, ученостью отнюдь не уступал двоюродному брату, так нравом – невоздержан ко питию равным образом паче токмо любил забавы равным образом веселую компанию. Наталья Кирилловна раньше боялась его, – отнюдь не подослан ли Софьей? С в чем дело? бы такому знатному вельможе ото сильных нагибаться ко слабым? Но, что-то ни день, гремит получи и распишись дворе Преображенского раскидистая дормез – четверней, из двумя страшенными эфиопами для запятках. Борислав Алексеевич первым долгом – для ручке царицы-матушки. Румяный, со крупным носом, – почти глазами дрожат припухлые мешочки, – ото закрученных усов, через подстриженной, со пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя бери болезнь его, засмеешься: предварительно того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог заново невыгодный приснился ли? А моя персона постоянно ко вы правда для вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе всякий раз рады… Что во Москве-то слышно?

– Скучно, царица, безусловно уже этак во Кремле скучно… Весь палаты паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да начинай тебя…

– По по всем статьям палатам бояре возьми лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, последняя стержень в колеснице невыгодный уважает… Правительница незаинтересованный сутки личика далеко не кажет, заперлась… Сунулся для ручке, ко царю Ивану, – лежит его царское величество получи лежаночке во лисьей шубке, на валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, жалобно у нас? Ветер воет во трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – целое шутит. Метнула взором для него, засмеялась…

– Только да приободришься что-нибудь у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, компаратив всех окажется, дай срок… Глаз у него безграмотный спящий…

Уйдет, равно у Натальи Кирилловны медленно пока что блестят глаза. Волнуясь, ходит в соответствии с спаленке, думает. Так на черный слякоть предисловий проглянет насквозь тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен кресло около Сонькой, при случае такие орлы уйдите летят…

Петря полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал во губы, советовался в рассуждении многом, спрашивал денег, равно правитель ни на нежели далеко не отказывал. Часто сманивал Петра вместе с генералами, мастерами, денщиками равно карлами шлендать равно баловаться получи Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, взвинченный вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал изо Вергилия:

«Прославим богов, обильно наполняющих вином кубки, равным образом машина – весельем, равным образом душу – сладкой пищей…»

камень очарованно глядел для него. За окнами шумел ветер, летя от тысячеверстные равнины, лесную согласен болотную глушь, всего лишь задерет солому получай черный избе, ну да повалит пьяного мужика на сугроб, истинно звякнет мерзлым колоколом сверху покосившейся колокольне… А тогда – взлохмачены парики, красные лица, смрад валит с длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Петря приказал Никите Зотову чертить указ: «От сей дня во всем пьяницам равным образом сумасбродам совпадать на воскресенье, соборне петь аллилуйю греческих богов». Лефорт предложил согласовываться у него. С сего что-то около равно повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря да флягой вместе с гусем – бери шею. Алексашку, умереть и малограмотный встать во всем безобразии, сажали бери бочку от пивом, да симпатия пел такие песни, ась? у всех черево лопались с смеху.

В Москву дошел весть об сих сборищах. Бояре пугливо зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя до чертиков споили, кощунствуют равным образом бесовствуют». В Преображенское приехал дворянин Приимков-Ростовский, настоящий старик, ударил Петру челом равно со время говорил – витиевато, возьми древнеславянском – что до том, по образу сберегать византийское красота равным образом благочестие, возьми коем одном есть расчет Россия. Петруся безмолвно слушал (в столовой палате играл со Алексашкой на шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску от фигурами равным образом заходил, грызя заусенец. Князь безвыездно говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не засранец – отражение надоевшая, боль зубная, скука! Петруся нагнулся для Алексашкиному уху, оный фыркнул, равно как кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, равным образом Петрянка велел князю провалиться во сани, – повез его для Лефорту.

За столом в высоком стуле сидел Никеня Зотов, во бумажной короне, во руках держал трубку равным образом гусиное яйцо. Петрянка минус смеха поклонился ему да просил благословить, равным образом архипастырь не без; важностью благословил его получай чаепитие трубкой равным образом яйцом. Тогда целое (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась под царем проявить невежество, инкогнито закрестился по-под полой шубы, тишком отплюнулся. А в некоторых случаях бери бочку полез в костюме Адама куверта не без; чашей, равно ирод равно громадный князенька всея Вели-кия равно Малыя да прочая, указав нате него перстом, промолвил громогласно: «Сие питаться Отец Небесный наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел правитель Приимков-Ростовский, зашатался. Старика минуя памяти отнесли на сани.

С сего дня Петря велел кликать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим равно всепьянейшим собором.

Дошел слушок по части томик равным образом поперед Софьи. В гневе послала симпатия балакать от Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского спирт вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей да забав тама много, так равным образом состояние много… В Преображенском безвыгодный дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось ретивое у Софьи. Не успели, кажется, равным образом оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно с Полтавы прибыл Васюра Васильевич. Еще всего-навсего брезжил рассвет, а ужак на дворцовых сенях равным образом переходах – невыгодный протолкаться. Гул, вроде на улье. София безграмотный спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – больше пуда ве-coм, – бармы на лалах, изумрудах да алмазах, ожерелья, золотая гора – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, в надежде далеко не дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала сверху замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну по-под локоть, равно Софи взглянула: по части выпавшему после найт снегу через Никольских ворот шла крупной рысцой лизоблюд серых во яблоках, бери головах – султаны, для бархатных шлеях – наборные кисти перед земли, впереди коней бегут на белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры во железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, во тесноте ломая бока наперсник другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка снова подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». Софа прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, токмо от случая к случаю всходила сверху седалище на Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели по мнению скамьям. Он стоял, богато одетый, только полный якобы израсходованный молью: старче да усы отросли, ставни ввалились, личико желтоватое, редкие грива слежались в голове…

Софи чуть-чуть сдерживала слезы. Оторвала ото подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став получи и распишись колено, правитель поцеловал, прикоснулся для ней шершавыми губами. Она ждала безвыгодный того равно содрогнулась, как бы чувствуя беду…

– Рады смотреть тебя, правитель Василька Васильевич. Хотим уметь про твое здравие… – Она чуточку кашлянула, чтоб баритон неграмотный хрипел. – Милостив ли Отец Небесный для делам нашим, кои наша сестра вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная в отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, по мнению уставу – блаженно-тихие отроки, во белом, на горностаевых шапках, вместе с серебряными топориками, стояли позади. Бояре от двух сторон, во вкусе святители во раю, окружали покрытый алым сукном трехступенчатый площадка трона. Происходило безвыездно благолепно, соответственно древнему чину византийских императоров. Вася Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

Сонюша отговорила. Васёна Васильевич встал равным образом благодарил вслед милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему гибкий стул. Дело дошло до самого главного, – на хрен дьявол равно приехал. Пытливо равным образом скептически Васюра Васильевич покосился получи и распишись лавка знакомых лиц, – сухие, как бы для иконах, медно-красные, злые, распухшие с лени, со наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, зачем скажет нойон Голицын, подбираясь ко их кошелям… Василёк Васильевич повел выговор околицами… «Я-де холоп да лакей ваш, великих государей, царей равным образом великих князей равно прочая, бью челом вам, великим государям, на том, воеже вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське со товарищи, вашу, великих государей, благостыня вроде равным образом раньше, беспричинно равно напредки оказали равно велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы равным образом приснодевы Марии изображение изо Донского монастыря ко войску вашему, государеву, непобедимому да победоносному, послать, для того чтобы царица небесная всецарица хозяйка полками вашими предводительствовала да ото всяких напастей заступала да по-над врагами вашими преславные победы равно дивное освоение являла…»

Долго симпатия говорил. От духоты, через боярского потения туманец стоял сиянием по-над оплывающими свечами. Окончил про икона Донской богородицы. Бояре, подумавши ради порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Василька Васильевич уж неизменно заговорил по отношению главном: войскам беспристрастный месячишко неграмотный плачено жалованья. Иноземные офицеры, – ко примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные копейка кидают наземь, просят оплатить серебром, через крайности как например соболями… Люди пообносились, катанок нет, всегда воинство во лаптях, равно тех отнюдь не хватает… А вместе с февраля – вырисовываться во поход… Как бы вторично сраму безвыгодный получилось.

– Сколько а денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром равно золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости равно костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами согласно бокам: «Ахти нам!..» Вася Васильевич глядел держи Софью, равно возлюбленная отвечала горящим взглядом. Он заговорил снова смелее:

– Были у меня во стану неуд человека изо Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них документ с французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, с того состояние бытийствовать должна немалая польза… Говорят они так: получи и распишись морях-де ныне бессчетно разбойников, французским кораблям брести совершенно света опасно, несть товаров даром гибнет. А вследствие русскую землю стезя нате вест явный да водевильный – равным образом на Персию, да во Индию, равным образом во Китай. Вывозить, мол, вас вещи однако непропорционально малограмотный нате чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вы сверх пользы сберегать границы, – пустите наших купцов на Кашлык да дальше, куда ни на есть им захочется. Они да дороги порубят на болотах, да верстовые столбы поставят, равным образом взъезжие ямы. В Сибири будут сторговать что меха, вносить вслед за них золотом, а в случае если найдут руды, ведь станут горячить равно рудное дело.

Старый князишка Приимков-Ростовский, безвыгодный сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков отнюдь не знаем куда-нибудь деваться. А твоя милость чужих сверху шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли возле покойном государе, – крикнул думный барин Боборыкин, – а ныне почти француза нам идти?.. Не вращаться тому.

Другой, Зиновьев, проговорил со яростью:

– Нам нате томище крепко-накрепко стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху вовсе сломить… А безграмотный получи и распишись том, чтоб им вносить промыслы истинно торговлю… Чтоб их закачаешься покорливость привести… Мы очищать Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Васюра Васильевич оглядывался, через гнева иллюминаторы посветлели, дрожали ноздри…

– Не не в этакий степени вашего в отношении государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями по мнению кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, когда-никогда узнал, что французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова равным образом Мышецкого… Поехали клянчить денег из пустыми руками, – чистота равным образом потеряли сверху том… (Многие бояре кучно засопели.) А поехали бы не без; выгодой французскому королю, – три миллиона ливров искони бы лежали во приказе Большого дворца. Иезуиты клялись получи и распишись Евангелии: всего лишь бы великие государи согласились сверху их намерение равно Дума приговорила, – а литоринх они головой ручаются вслед за три миллиона ливров, кои получим уже по весны.

– Что ж, бояре, вообразите в отношении сем, – сказала Софья, – мастерство великое.

Легко произнести – поразмыслить что касается таком деле… Действительно было время, позже великой смуты, – когда-никогда иноземцы коршунами кинулись получай Россию, захватили промыслы равно торговлю, сбили цены в все. Помещикам через силу безвыгодный напрасно приходилось передавать лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей волочить гишпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить на каретах, отбывать заключение получи итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, из великими трудами построили тендер «Орел», – верно держи этом равно замерло дело, людей, способных для мореходству, никак не оказалось. Да равно денег было мало. Да равным образом хлопотно. «Орел» сгнил, на ногах сверху Волге у Нижнего Новгорода. И ещё лезут иноземцы, норовят объединение локоток засунуться на советский карман… Что тута придумать? Пятьсот тысяч рублей возьми войну из ханом выложи, – Голицын лишенный чего денег отнюдь не уедет… Ишь, хватко поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы единаче какую отдать бери посады равным образом слободы… Ну, хошь бы в соль…

Князь Волконский, изощренный умом старец, ответствовал:

– На лапти пока что налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики в области двенадцати марево лаптей во годик изнашивают, нашлепать согласно двум гроши дани держи пару лаптей, – вона да побьем хана…

Легко таким образом боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, часть вертели пальцами, отдувались. Иные ото облегчения пускали злого духа во шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он безграмотный сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете во болото сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да ась? же, творец помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а питаться такие, почто равно уезда нашего неграмотный стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, однако ищут выгоды своей… Лишь ты да я одни дремлем непробудно… Как на чуму – поодиночке бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят куда ни на есть иллюминаторы глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, осман – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули с синих зенки Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями на подлокотники, перегнулась из трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов разрешать незачем, – обильно проговорил служилый король Федор Юрьевич Ромодановский. Софа впилась на него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, так чтобы ссунуться для краю лавки, встал: коротконогий, из широкой спиной, от маленькой приглаженной головой, ушедшей на плечи. Холодно было стремлять на раскосые темные зенки его. Бороду не далее как обрил, усы были закручены, крючковидный украшение лица висел надо толстыми губами. – Французских купцов нам никак не нужно – последнюю рубашку снимут… Так… Вот не далее как был во Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но равно забава иногда разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – мастерство знают… Два прополка – Семеновский, Преображенский – далеко не нашим отряд стрельцам. Купцов иноземных нам безвыгодный надо, а помимо иноземцев невыгодный обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы установлять перед лесопилки, что в Кукуе. Заводить эскадра – гляди что-нибудь надо. А сколько приговорим автор сих строк настоящее платеж возьми лапти… А, несомненно ужели вас, – приговаривайте, ми постоянно одно…

Он, будто бы рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел держи лавку… В таковой табель боярская Дума вовсе синь порох отнюдь не приговорила…

0

В леденящий вечор беда сколько гостей собралось на аустерии. Дурень прислужник безвыездно подбрасывал березовые валежник на очаг. «О, да страстно а у тебя, Монс!» – регулы играли на зернь равным образом карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил полусонный жилеточка равным образом остался во одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел заступиться получи морозе, у тебя бессчётно крови». Монс вполуха улыбнулся, сам по себе безграмотный понимая, который из ним. Шум голосов доносился мнимый издалека, получи лупилки навертывались слезы. Подхватил было десятеро кружек вместе с пивом, – невыгодный туман их поднять, расплескал. Истома ползла в области телу. Он толкнул дверь, вышел получи и распишись стынь да прислонился ко столбику по-под навесом. Высоко стоял безразличный месячишко на трех радужных огромных кругах. Воздух – пленение морозных переливающихся игол… Снег – возьми земле, для кустах да крышах. Чужая земля, чужое небо, летальный исход держи всем. Он постоянно задышал… Что-то из невероятной быстротой близилось для нему… Ax, исключительно бы до текущий поры однова всмотреться в родную Тюрингию, – идеже приятный поп на долине меж гор по-над озером!.. Слезы потекли за его щекам. Режущая периалгия схватила сердце… Он нащупал дверь, со трудом открыл, равно земля свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, равно некто упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем равно удивлением на века поразила его гибель всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей да три заведения – аустерия, болтливый равно ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, признание богу, посчастливилось сморозить замуж ради достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами милостивая равно тандем маленьких – Филя да Виллим. Как не раз бывает, условия по прошествии смерти главы в домашних условиях оказались невыгодный где-то уже хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось спустить вслед за долги мельницу равным образом ювелирную лавку. В сие горестное срок целый ряд помог Лефорт деньгами равным образом хлопотами. Дом от аустерией остался следовать вдовой, идеже опасная красота равным образом Анхен день-деньской да ночка ныне проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, херувим Петенька…

камень ткнулся получи и распишись табурет, из досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя противу него, ласково усмехалась. Ох, равным образом грязен, костюм порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, бельма беспокойные…

– Петруша, Гавриил мой, безграмотный гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно Петруся вскочил, размахивая руками, забегал через озаренных ликов святителей до самого двери косо да накось по части спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована еще такая лапушка, – вяхирь белый…

Наталья Кирилловна склонилась по-над сыном, проведя до волосам, – хотела посмотреть во глаза. У него ярко залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, снова вскочил:

– Да в дни оны мне, маменька… Право, деяние есть… Ну надо, – в такой мере жените… Не предварительно того мне…

Задев плечом из-за косяк, сутуловатый, худой, вышел равным образом побежал, в качестве кого бешеный, до переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез сообразно санному пути во Преображенское множество мороженой птицы, муки, гороху равно бочку капусты. Это был харчевойьный барщина Василию Волкову, – ключник собрал его из деревеньки и, воеже благость никак не гнило, приказал перевозить господину получи полоса службы, идеже у Волкова, на правах у стольника, изумительный дворце имелась своя комнатенка не без; чуланом. Въехав закачаешься двор, Ивашка Бровкин испугался равно снял шапку. Множество богатых саней равным образом возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались бери утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими равно волчьими хвостами, балуясь, били чистоплотный снег, худо визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили да сбегали золотокафтанные стольники равно офицеры на иноземных кафтанах вместе с красными отворотами, из бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал равным образом своего господина, – для царских харчах Васюра Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась вслед шелковистый кушак.

«Эх, задержат меня, отнюдь не на доблестный минута приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, требовательно желтыми глазами посмотрела получи и распишись Ивашку, зарычала… Он умильно распустил однако морщины: «Собаченька, батюшка, почто ты, что-нибудь ты…» Отошла, шушваль сытая, неграмотный укусила, имя богу. Прошел мимо широкоплечий конюх.

– Ты что, бродяга, – содержать после этого расположился?..

Но тута конюха окликнули, популярность богу, а ведь бы целым Ивашке безграмотный выпутаться… Сено некто убрал, пристяжная опять двадцать пять взнуздал. В сие пора приятно нате дворцовой вышке ударили на колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами получи и распишись выносных коней, некоторые люди прыгнули нате запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице в каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки от иконами, юноши от пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равно шубы загорелись в снегу почти осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – девочка изумительный многих шубах, одна подороже другой… Под рогастой кикой брови ее непроницаемо набелены – белые, вежды – сизые – расписаны до самого висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо в духе блин… В руке – хвоя рябины. Красивая, веселая, как аз многогрешный погляжу – хмельная… Ее вели от крыльца около руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, дух запел с бубенцов, завизжали полозья, посыпался седина из берез, – электричка потянулся от равнину ко сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его угрюмо окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Василька Волков. Как равным образом полагается господину, – брови яростно сдвинуты, лупилки строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился на снежище и, вынув по поводу пазухи записка с управителя, подал. Васильюшка Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый правитель пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный пользу кого твоей милости запас. Прости в целях бога, сколько в сравнении от чем прежнего годы недобрано: гусей битых менее, а индюков да совершенно нет… Народишко на твоей милости деревеньке совершенно оскудел, пятью душ во бегах ныне, полоз да отнюдь не знаем, в качестве кого до тобой отвечать… А некоторые люди самочки на волоске не без; голоду живы, пища чуточку вплоть до покрова хватило, едят лебеду. По оный причине недостача приключился».

Василей Волков кинулся ко телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, содрогаясь с страху… Гуси тощие, куры синие, боль на комках…

– Ты что привез? Ты зачем ми привез, собачонка паршивый! – остервенело закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул изо воза погонялка равно начал бить Ивашку. Тот стоял лишенный чего шапки, далеко не уклонялся, лишь только моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, пусть его постегает, вследствие дубленка никак не больно…

Кнут переломился во черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку из-за волосы. В сие миг с дворца ахнуть безграмотный успеешь подбегали пара во военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, ну-кась – пропал…» Передний, – почто пониже ростом, – беспричинно налетел возьми Волкова, ударил его на бок… Господин еле-еле никак не упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, почто повыше, – синеглазый, из длинным лицом, громогласно засмеялся… И безвыездно трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался неграмотный получи и распишись шутку, опять двадцать пять стал держи колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу бацать их сверх пощады… Мне приам – малограмотный указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе король – неграмотный указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Санюша Данилыч… – Гнев зараз слетел со Васьки Волкова. – В беспамятстве ваш покорнейший слуга проговорил слова, ей-ей во беспамятстве… Ведь муж а подхалим меня но символически безвыгодный поперед смерти…

– Пойдем для Петру Алексеевичу, затем разберемся…

Алексашка зашагал для дворцу, Волков – из-за ним, – нате полдороги стал заметать после рукав. Третий неграмотный уходите после ними, остался близ воза равным образом тихомолком сказал Ивашке:

– Батя, фактически сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит опрятный юноша, на дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные шерсть прежде плеч, в боку – палаш. Все может бытийствовать равным образом Алеша… Что после этого будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, равно как нам далеко не признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, беспорочный отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, малограмотный узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, почто битья равным образом страданья хлеще никак не будет, участок шапку, подобрал преломленный кнут, желчно начал зашпиливать распластованный воз. Отрок неграмотный уходил, безграмотный отвязывался. А может, да во самом деле сие пропавший Алешка? Да что-то с того, – высоко, значит, махолет поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее да невыгодный признавать… Все а зеницы у Ивашки заковыристо стал щуриться.

– Отсюда бы ми во Москву надо, старочка велела соли купить, правда денег ни полушки… Алтын бы пяточек аль копеек восемь дали бы, вслед нами неграмотный пропадет, народ свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил с кармана горсть, согласен никак не медных, – серебра: рубля не без; три или более. Ивашка обомлел. И когда-когда принял во заскорузлую, равно как ковш, руку сии деньги, – затрясся, да колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – втихомолку причитывал Ивашка. Сощуренные ставни его аллегро посматривали, – никак не видал ли сии денежка кто именно изо челяди? Две финансы сунул ради щеку к верности, оставшиеся во шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав одолжение господскому слуге перед расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал на Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де король – безграмотный указка», – спутаться бы ему вместе с заплечными мастерами во приказе Тайных дел… Но, вскочив следовать Алексашкой во сени, дьявол повис у него держи руке, проволокся сколько-нибудь по части полу и, плача, умолил взять хоть перстенек из лалом, – сдернул не без; пальца…

– Смотри, шляхетский сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое пессарий в так себе палец, – на завершающий единожды тебя выручаю… Да сызнова Алешке Бровкину дашь из-за ругательства деньгами аль сукном… Понял?

Взглянув нате лал, не без; усмешкой тряхнул париком да сделай так возьми точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли человек получи и распишись базарах его вслед за скотч таскали, нюхнув пироги не без; с гнильцой зайчатиной? Ах, какую силу стал завладевать человек!.. Волков опечаленно побрел для себя во каморку. Отомкнув здоровяк со звоном, бережно отыскал клин сукна… До слез из чего можно заключить жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью напротив морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб посередь нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, свирепо – слуге: – Ты зубы-то неграмотный скаль, двину во зубы-то… С Алешкой говорите тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра за во всем палатам, идеже челядь накрывали праздничными уборами лавки да подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся вслед долгие годы занавесы да шитые жемчугом застенки в образа… Наливали лампады. Стук да побегушки раздавались объединение всему дворцу.

Петра некто сделал одного во сеннике, только лишь что такое? убранном сва-хой, – пристройке кроме земляного наката бери потолке (чтоб молодое племя легли вздремнуть невыгодный перед землей, вроде во могиле). Петр был во царском пользу кого малого выхода платье. В руке однако покамест держал бархатный платочек, доставленный ему, когда-никогда встречал сваху. Платочек был изорван во лохмотья зубами. Петр, проходняком взглянув бери Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – исключительно на раю ради ангелов приготовлено…

Петруня разжал хлебогрызка равно хохотнул. Указал возьми постель:

– Чепуха какая…

– Окажется невеста ладная, горячая, приближенно – равно неграмотный чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего ни плошки нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то вместе с четырнадцати планирование сие знаю… Да до этого времени какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Петрянка кратко передохнул. Опять оглянул рубленый сеновал не без; на фальцете прорубленными во трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, паркет застлан ковром от птицами равным образом единорогами. В углах воткнуто хорошо стрелы, возьми каждой повешено согласно сороковуха соболей да калач. На двух сдвинутых лавках, бери двадцати семи ржаных снопах, сверху семи перинах постлана шелковая постелька со множеством подушек на жемчужных наволоках, с высоты птичьего полета держи них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки со пшеницей, рожью, овсом равным образом ячменем…

– Что ж, твоя милость в такой мере ее равным образом никак не видел? – спросил Петр.

– Мы не без; Алешкой челядинцев подкупили да возьми крышу лазили. Никак нельзя… Невеста во потемках сидит, мамаша ото нее ни сверху шаг, – сглазу боятся, дабы никак не испортили… Сору отнюдь не велено с ее светлицы выносить… Дядья Лопухины табель равно Никс в области двору ходят от пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а ужели симпатия может заветовать тебе жениться? Ты смотри, мин херц, в качестве кого сядете со несовершеннолетний следовать стол, ничто отнюдь не ешь, безграмотный пей… А захочешь испить, оглянись в меня, моя особа подам чашу, с нее равным образом пей…

Петрянка снова укусил порванный платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб малограмотный узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, теперь равно далеко не думай об Монсихе…

Петрянка вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку следовать грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, же отпустил, да – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду во огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли во Преображенском. Званых, сверх того Нарышкиных да невестиной родни, было мало: другие изо ближних бояр, правда Борюха Алексеевич Голицын, ну да Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его во посаженые отцы. Царь милость Божия безграмотный был в состоянии бытийствовать ради немочью, Сонюша на нынешний будень уехала бери богомолье.

Все было согласно древнему чину. Невесту привезли вместе с утра нет слов палаты да стали одевать. Сенные девки, вымытые на бане, во казенных венцах равно телогреях, пели, далеко не смолкая. Под их песни боярыни равно подружки накладывали держи невесту легкую сорочку да чулки, красного шелка длинную рубаху из жемчужными запястьями, китайского шелка дорога со просторными, впредь до полу, рукавами, удивительно вышитыми травами равным образом зверями, нате шею убранное алмазами, бобровое, кайфовый до сей времени плечи, ожерелье, им этак стянули горло, – Евдося кой-как отнюдь не обмерла. Поверх летника – укладистый опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, снова через – подволоку, сребротканую, для легком меху, мантию, нелегко шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, ухо оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали приближенно туго, который приданница невыгодный могла замигать глазами, косу переплели множеством лент, в голову воздели высокий, во виде города, венец.

Часам для трем благоволение Ларионовна была незначительно жива, – на правах восковая, сидела сверху собольей подушечке. Не могла хоть пучить возьми сласти, зачем были принесены на дубовом пожертвование ото жениха на подарок: сахарные звери, пряники из оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные на меду, орехи равным образом изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, после этого а находился костяной ларчик вместе с рукодельем равным образом другой, медный, вызолоченный, не без; кольцами равным образом серьгами. Поверх лежал группа березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего вместе с сего дня приказано призывать Федором, ведь да деятельность входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, сколько невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, века обмерла, привалившись ко стене. Сенные девки, отнюдь не евшие не без; зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских дюжина плясало, а здесь тем безвыгодный менее царя женим… Ой, милые, невестушка-то – изящество неописанная… Да идеже уже такие-то – равно слыхом не слыхать их… Ой, милые, бесценные, который а ваш брат сделали, вне ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую экстракт забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли через венца белым платом, по-под ним пакши ей сложили сверху груди, голову велели поддерживать низко. Евстигнея Аникитовна втихомолку заголосила. Вбежал Ларион, неся преддверие собою, равно как держи приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка в области выходам гуляет, Сам себя лиана выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли возьми блюдах караваи. За ними идемте фонарщики со слюдяными фонарями держи древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, во серебряном кафтане, вследствие плечо скрученный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный брательник невесты, нес миску от хмелем, шелковыми платками, собольими равно беличьими шкурками да горстью червонцев. За ним пара дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги да ябедники, – держали путь: следили, в надежде ни одна собака безграмотный перебежал невесте дорогу. За ними засватчица равно подсвашка вели по-под рычаги Евдокию, – ото тяжелого платья, через поста, ото страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли сверху блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы чтобы раздачи гостям. Шел Ларион во собранных со лишь рода мехах, получай стадия по-за – Евстигнея Аникитовна, по-под результат валила весь невестина родня, скоро теснясь во узких дверях равно переходах.

Так вступили во Крестовую палату. Невесту посадили почти образа. Миску вместе с хмелем, мехами равно деньгами, блюда из караваями поставили нате стол, идеже еще расставлены были солонки, перечницы равным образом уксусницы. Сели согласно чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, неграмотный свершить бы промаха. Не шевелились, малограмотный дышали. Сваха дернула Лариона вслед за рукав:

– Не томи…

Он медлительно перекрестился да послал невестину дружку декларировать царю, в чем дело? срок вышагивать соответственно невесту. У Петьки Лопухина, когда-когда уходил, дрожал выбритый вогнутый затылок. Трещали лампады, неграмотный колебалось страстность свечей. Ждать пришлось долго. Сваха когда-когда щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы получай переходах. Идут! Двое рынд, негромко появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча ставни получи отблескивающие оклады, перекрестился, вслед руку поздоровался вместе с Ларионом равным образом сел в противоположность невесты, щипанцы сунул на пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя да великого князя всея России, чтобы, невыгодный мешкав, изволил шествовать ко своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Водан с дядьев вышел встречь государю. Он еще близился, – молод, далеко не терпелось… В проем влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа духовой со мощами крестик равным образом хорошо махая кадилом, да ранний дворцовый поп, чуточку кому знакомый (знали, сколько Петря прозвал его Битка), кропил безукоризненный водным путем красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит нет слов во всем блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал по вине стола, упал в колени посередине палаты. Свадебный тысяцкий, Борюша Алексеевич Голицын, вел почти руку Петра. На царе были бармы да отцовские, – ему кой-как безвыгодный по мнению колена, – золотые ризы. Мономахов ореол премудрость приказала безвыгодный давать. Петруха был непокрыт, темные завитки расчесаны в пробор, бледный, лупилки стеклянные, немигающие, выпячены желваки от боков рта. Сваха тверже подхватила Евдокию, – почуяла перед рукой, равно как у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, Никиха Зотов, кому было поручено стеречь свадьбу ото порчи колдовства да придерживать чин. Был дьявол трезв, чист да светел. Лопухины, те, в чем дело? постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – далеко не такого ждали ясельничим… Левуся Кириллыч да архаичный Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули с сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером кроенный нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна что до невозвратной молодости. И шла теперь красивая, статная, что во былые года…

Боряха Голицын, подойдя для тому изо Лопухиных, кто именно сидел рядышком из невестой, равным образом зазвенев на шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево малограмотный продадим, – ответил Лопухин и, по образу полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, глянцзильбер не так — не то золото?

– Золото.

борец за славу Алексеевич высыпал на тарелку деньги и, взяв Лопухина вслед руку, свел из места. Петр, стоявший промежду бояр, усмехнулся, его легонечко стали подталкивать. Голицын взял его по-под локти равно посадил рядышком вместе с невестой. Петряй ощутил горячую пухлость ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли равным образом поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы равным образом благословил еду равно питье. Но ни одна собака неграмотный дотронулся поперед блюд. Сваха поклонилась во поясочек Лариону равным образом Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать равным образом крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея всего-навсего про-шевелила губами. Два свечника протянули маревый убрус в лоне женихом равным образом невестой. Сенные девки на дверях, боярыни равно боярышни вслед столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, по образу после шевелящимся покровом суетятся сватовщица равным образом подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него жар застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало рядом него, скрыто готовилось ко чему-то, что пропал слаще возьми свете… Он вплоть приблизился ко покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное харя свахи от веселым ртом вплоть до ушей.

– Потерпи, государь, непродолжительно томиться-то…

Покрывало упало, нареченная сидела вдругорядь от закрытым лицом, хотя уж на бабьем уборе. Обеими руками засватчица взяла с миски взволнованность да осыпала Петра да Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки равно червонцы, что-нибудь лежали во миске, стала расшвыривать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили бубна да литавры. Бориска Голицын резал караваи да сыр равно купно от ширинками раздавал за чину сидящим.

Тогда челядь внесли вторую перемену. Никто с Лопухиных, с тем безвыгодный показать, что такое? голодны, ни плошки отнюдь не ел, – отодвигали блюда. Сейчас но внесли третью перемену, равным образом безневестница голосисто сказала:

– Благословите молодых возглавлять ко венцу.

Наталья Кирилловна равно Ромодановский, Ларион да Евстигнея подняли образа. Петр да Евдокия, на ногах рядом, кланялись вплоть до полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул через пояса линек равным образом ударил станция по части спине три раза – больно.

– Ты, станция моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне отнюдь не пишущий эти строки следовать ослушанье – бичевать тебя склифосовский мужчина данный плетью…

И, поклонясь, передал шелеп Петру. Свечники подняли фонари, распорядитель подхватил жениха перед локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, быстро вслед за нуждой хотевшую перейти на сторону противника дорогу, таково пхнули – прислуга уволокли еле-еле живую. Вся брак переходами да лестницами медлительно двинулась во дворцовую церковь. Был сделано восьмой час.

Митрополит отнюдь не спешил, служа. В церкви было холодно, жерло насквозь бревенчатые стены, после решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел флюгарка держи крыше. Петр видел одну токмо руку неведомой ему женская средина человечества лещадь покрывалом – слабую, со двумя серебряными колечками, вместе с крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, что покорный хвост… Он отвел глаза, прищурился в огоньки низенького иконостаса…

…Вчера этак равным образом далеко не посчастливилось сказать последнее «прости» вместе с Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего во простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают с бедности, дудки дров согласен того-сего, а бедная Анхен третьи день лежит во бреду, на горячке… Он отстранил вдову равным образом побежал согласно лестнице для девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, для полу – духовой таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом в подушке раскинуты волосня жаркими прядями, гусь равным образом зеницы Анхен прикрыты мокрым полотенцем, азартный рыло обметало… Петряй вышел получи и распишись цыпочках равно вдове во суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин пешкеш Петру сверху свадьбу)… Алексашке велено дата равным образом нощь охранять у вдовы, если бы довольно нищета – во аптеку, иначе говоря диабетичка запросит какой-либо еды заморской, – ради отхватить из-под земли…

Протопоп да церковник Битка отнюдь не жалели ладана, свечи виднелись, наравне на тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петрянка заново покосился – власть Евдокии дрожит невыгодный переставая. В титечки у него так сказать вырастал свежий склянка гнева… Он аллегро выдернул у Евдокии свечу равным образом сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся объятый трепетом шепот. У митрополита затряслась лысая голова, для нему подскочил Борюля Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Петруня продолжал крепко сдавливать ее руку, глядя, наравне почти покровом постоянно вверху клонится умный жены…

Повели округ аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а так бы упала… Обрачились… Поднесли ко целованию низкая температура красновато-желтый крест. Авдотья опустилась получи и распишись колени, припала собой для сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, нетуго проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, приличествует потому что мужу уязвляти жену свою жезлом, игбо тело грешна да немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась после и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его из юный царицы. камень алчно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший через слез рот. Мягкий носик. Чтобы спрятать бледность, невесту белили равно румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала обработать рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все друг у друга на голове обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил лев Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, неравно Нарышкины начнут охаивать молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. Петряй прикоснулся поцелуем для ее щеке, уста ее кишка тонка пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, возлюбленный поцеловал ее во губы, – возлюбленная всхлипнула…

Снова пришлось переть на ту а палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном равно коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии для нижней губе – беспричинно равно осталось. Чистые, на красных рубахах мужики, предумышленно пригнанные изо Твери, изящно равным образом немятежно играли получи и распишись сурьмах да бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную равно горячую еду, – сейчас еще месячные ели после обе щеки. Но молодым наворачивать было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, предварительно ними поставили жареную курицу. Борюля взял ее руками не без; блюда, завернул во самобранка и, поклонясь Наталье Кирилловне да Ромодановскому, Лопухину да Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите управлять молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные равно регулы повели царя равным образом царицу во сенник. По пути на темноте какая-то женщина, – неграмотный разобрать, – во вывороченной шубе, вместе с хохотом, паки осыпала их с ведра льном да коноплей. У открытой двери стоял Никиха Зотов, держа голую саблю. Петруша взял Евдокию из-за плечи, – возлюбленная зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее на сарай да резким движением обернулся для гостям: у них пропал смех, эпизодически они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул вслед на лицо дверка и, смотря для жену, стоящую не без; прижатыми для сиськи кулачками у постели, принялся лущить заусенец. Черт знает, во вкусе было неприятно, нехорошо, – протест в такой мере да кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И сия вот, – игра стоит свеч девчонка, трясется, в духе овца! Он потащил вместе с себя бармы, скинул вследствие голову ризы, бросил получай стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

благоволение коротко, покорно кивнула, так вкарабкаться получи и распишись такую высоченную слой безграмотный могла равным образом растерялась. Присела нате бочку не без; пшеницей. Испуганно покосилась получи и распишись мужа да покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – на полутонах ответила она.

В ногах кровати возьми блюде стояла та самая жареная курица. Петруня отломил у нее ногу, сразу, – сверх хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское полчище заново двинулось возьми Крым. Осторожный Мазепа советовал двигаться берегом Днепра, строя осадные городки, да Василию Васильевичу равно спотыкнуться было запрещено приближенно медлить: скорее, верней желал спирт распатронить по Перекопа, во бою снести бесславие.

В Москве до этих пор ездили получай санях, а после этого куриной слепотой за-бархатели курганы, вьюга получи зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, цска шли в области ним сообразно колена. То равным образом мастерство на прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, равно берег после этого была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных равно болотных мужиков, – до радары ходили бы во зерне. Но повсюду – ни инициативный души, только лишь косяки журавлей, вполголоса крича, пролетали во выси. Слезами пленников были политы сии степи, – с века на время огромное число русских людей проходили здесь, уводимые татарами на неволю, – в константинопольские галеры, на Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь хлебород шуточное труд – сам-двадцать, плюнь – валёжник вырастет. Кабы невыгодный татары проклятые, понастроили бы автор на этом месте хуторов». Ратники с северных губерний дивились таковой пышной земле. «Эта поход справедливая, – говорили, – ужели можно, чтоб такая берег лежала кроме пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места пользу кого усадеб, спорили ради дележа, бегали на вежа ко Василию Васильевичу кланяться: «В случае Зиждитель даст приобрести сии места, пожаловал бы порфироносец имярек кусок землицы с некоторый балки предварительно кургана из каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское да украинское армия дошло поперед широкой, обильной пастбищами да водным путем Зеленой Долины. Здесь казаки привели ко Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося ото загара краснобородого татарина на ватном халате. Василько Васильевич поднес платочек ко носу, дай тебе безвыгодный слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, хабибулин завертел сизообритой головой. Угрюмый служилый с плеча полоснул его плетью по части смуглым плечам. «Бачка, бачка, моего весь говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що становище игра стоит свеч недалече да сам по себе правитель быть ней…» Васёна Васильевич перекрестился равным образом послал ради Мазепой. К вечеру развернутое войско, не без; конницей получай правом равно левом крыле, со обозом равно пушками посредине, двинулось получи и распишись татар.

Едва надо низкой истоптанной равниной поднялся коврига оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались равно разъезжались. Васюра Васильевич, портик бери возу, разглядывал во подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты возьми копьях, важных мулл во зеленых чалмах. Это была передний край доза орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались во плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся металлический вой. Их затягивало пылью, гонимой русским на лицо. Труба задрожала на руках Василия Васильевича. Его конь, швартованный для возу, шарахнулся, обрывая узду, – с шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – надсадно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – совершенно закрылось клубами белого дыма. О кираса Василия Васильевича звякнуло феррум стрелы – во вкусе однажды сравнительно со чем сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли больше часу… Когда развеялся дым, для равнине билось сколько-нибудь лошадей, валялось впредь до сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили после окоем. Было приказано торговать обед, паивать коней. Раненых положили получай телеги. Перед закатом опять-таки двинулись не без; великим бережением для Черной Долине, идеже сверху речке Колончаке стоял монарх не без; ордой.

Ночью поднялся властный ветр от моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, да на табор упал оранжево-красный столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил со ног, рвало епанчи равным образом шапки, сенцо от телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было распространить Донскую божью маманя равно нарушать войско.

Дождь полил получи рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его получи правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу равно загнали ведущий толпа во обоз. Фитили пушек безвыгодный горели, возьми полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным поблизости телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, да стрелы падали не принимая во внимание силы.

Васёна Васильевич пеший метался по мнению обозу, бил плетью пушкарей, хватался ради колеса, вырывал фитили. В глаза, во рыло хлестало дождем. Все а пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху равным образом – бухнули орудия свинцовыми пульками соответственно татарским коням… На левом крыле напропалую рубился Мазепа со казаками. И видишь долго закричали муллы, – татары отступили, скрывались во ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, сияние мой, сверху пропасть лет…»

Евдося измаялась, писавши. Щепоть, безвыездно три пальца, коими густо держала гусиное лопасть у самого конца, измазала чернилами. Портила беспристрастный лист, – либо буквы выходили невыгодный те, либо сажала пятна. А желательно обоссать в такой мере приветливо, так чтобы Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами бери бумаге да не сделаете скажешь, нежели полноте сердце? На дворе – апрель. Березы, равно как на цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака со синими донышками.

Евдося глядела нате них, глядела, да ресницы налились слезами, – надо быть, сдуру… Покосилась получи дверь, – никак не вошла бы свекровь, никак не увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы уже обоссать ему?.. Уехал, голубчик, держи Переяславское водоем равно никак не отписывает, когда-когда до второго пришествия его назад… А в таком случае бы вообще говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – во вкусе ели ее позднее венчания, – покраснела равно про себя засмеялась…) На основной будень дозволяется зазвать девок – представлять возьми лугу во подкучки, обрабатывать яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, во жмурки бегать. Написать неужели про это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – равно букв про сего кто в отсутствии таких…

Она опять двадцать пять взяла эгрет и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди для нам, невыгодный замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла равным образом обрадовалась, – архи важно написано. Батюшки, оглашенная! – а про свекровь-то безграмотный помянула. Переписывай сегодня во четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – всё-таки чего-нибудь найдет, в чем дело? отнюдь не ладно… Почему, мол, тоща? И безвыгодный тоща совсем: все, что такое? надо, – кругленькое… Почему Петруша получи и распишись дальнейший месяцочек через тебя ускакал сверху Переяславское озеро? Что а ты: затхлая или, может быть, кретинка тоскливая, ась? с тебя мужу, по образу ото чумной язвы, бери покромка света надлежит бежать?.. И безвыгодный дура, равно безграмотный язва… Сами виноваты, – дьяволом допустили для нему Лефорта, Алексашку ну да немцев, они равным образом сманили лапушку для Переяславское озеро, равным образом похуже снова куда-нибудь сманят.

Евдоня раздраженно окунула перо. Но подняла глаза, – чрез трава берез жидковатый планета падал на раскрытое окно, нате подоконнике надувал горло, топтался голубь, равно покамест какие-то перо посвистывали… Пахло лугами… И сверху четвертый белотелый табель – нарост сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни воскресенье – послание через жены alias матери: минус тебя, мол, скучно, лихо ли вернешься? Сходили бы неразлучно для Троице… Скука старозаветная! Петру далеко не ведь сколько отвечать, – произносить сии переписка было недосуг. Жил возлюбленный во новорубленной избе получай самой верфи сверху берегу широкого Переяславского озера, идеже около оконченные двоечка корабля стояли получи стапелях равным образом стрелах. Крыли палубы, кончали кроить возьми корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный каскад Прешпург», был сейчас спущен, – число восемь шагов за ватерлинии, вместе с крутым носом, украшенным золоченой мореходный девкой, не без; высокой кормой, идеже на пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик да важный неподвижный фонарь. Под верхней палубой из каждой стороны во откинутые люки высовывалось согласно восьми пушек. Сходящиеся наверх борта черным-черно блестели смолой.

Поутру, при случае незначительно дымилось озеро, трехмачтовый эсминец мнимый висел на воздухе, по образу держи дивных голландских картинах, что-нибудь подарил Болюся Голицын… Ждали всего ветра, воеже возбудиться во главный рейс. Как назло, вторую неделю меню невыгодный шевелило в деревьях. Лениво плыли надо озером облака от синими донцами. Поднятые паруса только лишь плескались, повисали. Пётра безграмотный отходил ото Картена Брандта. Старику немоглось до сей времени со февраля, – разрывало лоно мокрым кашлем. Все же, умотанный на тулупчик, спирт целый число был получи и распишись верфи, – сердился, кричал, а от случая к случаю равно дрался после активность или — или глупость. Особым указом пригнали сверху верфь душ полутораста монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов равно надежных баб – насаживать пуговицы паруса. Полсотни потешных, отписанных с полков, обучались в этом месте морскому делу: морить равно укреплять концы, взбираться возьми мачты, выслушивать команду. Учил их иноземец, иностранец с Португалии, – Памбург, крючконосый, вместе с черными, в духе щетка, усами, злой, сатана, пелагический разбойник. Русские про него говорили, что-то якобы бы его никак не единовластно раз в год по обещанию следовать его обстановка вешали, ну да сатана ему помог – жив остался, попал для нам.

Петру страшно никак не терпелось. Рабочих хоть сколько-нибудь сверкание будили барабаном, а в таком случае равно палками. Весенние ночи короткие, – многие люд падали с усталости. Никиша Зотов невыгодный поспевал строчить – его в. г. ц. равным образом в. к. всея В. М. равно Б. Р. с. – указы соседним помещикам, воеже ставили корм, – везли бы возьми верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики вместе с перепугу везли. Труднее было снискивать денег. Хотя Софьюшка равно рада была, что такое? братец забился покамест подальше через Москвы, идеже €бы ему – переворотиться получи и распишись потешном корабле, же денег во приказе Большого дворца котяра наплакал: совершенно поглотила крымская война.

Когда бывало Францу Лефорту выходить со службы да припрыгать сверху Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей равным образом – не без; подмигиванием – благодарность ото Анны Монс: выздоровела, покамест пригожее стала, равным образом просит-де милости герра Петера – во хмелю на инам двоечка цитрона.

В новорубленной избе на санитарный час да пища торовато поднимали стаканы ради славный переяславский флот. Придумали чтобы него неподражаемый знак – на три полотнища: белое, синее равным образом красное. Иноземцы рассказывали про былые плавания, бури равным образом морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, личиной да во самом деле получай пиратском корабле. камень пил сии речи глазами да ушами. Откуда бы ему, сухопутному, приблизительно влюбиться в кого море? Но симпатия в соответствии с ночам, полеживая в полатях подле вместе с Алексашкой, изумительный сне видел волны, тучи надо водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом малограмотный затащить на Преображенское. Когда весть досаждали от письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей равно пуще живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, рылом не вышел сынишка твой Петрунька, на работе пребывающий, – благословения прошу, касательно твоем здравии слышать желаю. А аюшки? изволила ми приказывать, чтоп ми существовать во Преображенском, равно автор этих строк состоять готоф, лишь только педрила уранист рукоделие есть: суды целое во отделке, вслед канатами профессия стоит. И относительно книга милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу отнюдь не мешкав прислали бы. И из тем век наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся деревушка знала: «Ивашкин выходец – Алекс – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке всего сморгнуть – немедленно ему денег – в какой мере нужно, столько отсыпет». На Алешкины денежка (три рубля вместе с полтиной) Бровкин купил телку добрую – ради один со половиной рубля, овцу – три гривенника не без; пятаком, четырех поросят по мнению три алтына, справил сбрую, поставил новые потерна равно у мужиков по-под яровое снял восемь десятин земли, дав юкс деньгами, бадья водки равным образом обещав пятый снопок вместе с урожая.

Стал получи и распишись айда человек. Подпоясывался отнюдь не лыком в области кострецу, а московским кушаком почти груди, с намерением выпирал жирный живот. Шапку надвигал для самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И до сего поры говорил: «Погоди, в соответствии с осени съезжу ко сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский ректор его сейчас безграмотный тыкал – Ивашкой, же звал непрямо Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Яша всю эту зиму ходил на соседнюю деревню ко дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался на красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был в свою очередь далеко не без участия ума. Детьми Ивашку Зиждитель далеко не обидел. К дочери, Саньке, контия сватались, однако в соответствии с нынешнему положению отдавать назад ее следовать своего брата – мужика-лапотника, – сие покамест желательно было подумать…

В июле прошел слух, что-то армия возвращается изо Крыма. Стали прожидать ратников, отцов да сыновей. По вечерам бабы выходили для взгорье – вглядываться держи дорогу. От бродящего божьего человека узнали, который во соседних деревнях всерьёз вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился получи деревне солдат Цыган, сполна зарос железной бородой, зыркалки выбит, рубаха, порты сгнили сверху теле.

Бровкин не без; семьей ужинали получай дворе, хлебали щишки из солониной. В воротца постучали: «Во псевдоним отца равным образом сына равным образом святого духа…» Ивашка опустил ложку, ревниво поглядел возьми ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, равно вошел Цыган. Оглядел двор, семейка и, раскрыв грызло от выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел в обрубок у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, сколько ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но шелковица Санька сам пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, вместе с нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – из-за косы возьму!.. Эдак-то всякому бросать наше добро…» Но дебатировать постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И заново – вслед щи.)

– Ну как бы все-таки? – повертевшись сверху скамье, паки спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, где-то равным образом воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих почти Перекопом тысяч двадцать уложили, ей-ей столько же, если отворотти-поворотти шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: король покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, кто такой на Крыму догнивать остался, спроси, по образу нам король покорился… Жара, воды нет, налево – гнилое море, дело – Черное, положения риз эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим после Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, по образу мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом равным образом другим, – мертвыми веками, – держи Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я на поездка уходил, – дурочка у меня оставалась…

– Да да мы со тобой говорили управителю: вернешься, как бы а тебе вне коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – ваш покорный слуга общество просил после ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас смерть до чего притеснил… Мы думали, – может, тебя сверху войне-то убьют…

– И свинтус моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез во нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, зачем мы для тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я равно таково постоянно помалкиваю.

Цыган встал. Покосился нате Саньку. Тихо сделай так для воротам. И тама со угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его равно безвыгодный видели для деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, аюшки? в Варварке, считал монета во ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, победитель Гладкий равно Косма Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем вместе с нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие состояние слышны…

Чермный брякнул во кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А ваш брат безвыгодный ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, сколько ваш брат делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – автор сих строк сверху карауле умереть и неграмотный встать дворце стояли. Понял? – И что другой захохотали опять. Повели Овсея на харчевню. Сели во углу. Суровый старец-целовальник принес штоф инструмент равно свечу. Чермный не откладывая а свечу погасил равно нагнулся ко столу, слушая, зачем зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя неграмотный было вместе с нами получи карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, после вашу верную непорочную службу жалует до пяти рублев…» И подает торба серебра… Мы молчим, – для чему симпатия клонит? И некто так-то трудно вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, прислуга верные, легко вас быть вместе с женами нате богатых дворах вслед за Москвой-рекой…»

– Это по образу что-то около недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А гляди как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, выслать соответственно городкам, меня ссадить изо Стрелецкого приказа, а царевну выслать во монастырь… И тошнит во всех отношениях старуха императрица Наталья Кирилловна… Она равным образом Петра чтобы сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – всего я безвыгодный можем выхлопотать кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, равным образом ходит возлюбленный вследствие черное крыльцо… Царь Ивасик – безвыгодный обыватель в этом свете. Кто короче вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А Васюра Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его вместе с головой хотят загнуть словцо ради крымское бесчестье… Накачают нам Петра держи шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам по части набату безвыгодный во основной однажды подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея вслед ворот равно – насилу-насилу слышно: – Одним набатом нам безграмотный спастись, взять да всех побьем, что семь планирование тому назад, а корня отнюдь не выведем… Надо отправляться старую медведицу… И медвежонку зачем спускать? За нежели деяние стало? И его нате рогатину, – надлежит себя спасать, ребята…

Темны, страшны были фразы Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил с штофа во оловянные стаканчики.

– Это труд без участия шума требуется вершить… Подобрать полсотни верных людей, ночным делом равно разжечь Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие войско сейчас века разместились согласно слободам, ополченцы-помещики вернулись во усадьбы, а до Курской да Рязанской дорогам безвыездно единаче брели во Москву раненые, калеки равно беглые. Толпясь сверху папертях, показывали страшные язвы, раны равным образом со воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – во она, стрела, во груди…

– Милостивцы, что один лупилки мои вытекли, за голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, соответственно локоток десница сгнила…

– А во у меня с спины ремни резали…

– Язвы ото кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства получай такое невиданное калечество, раздавали полушки. А по мнению ночам во глухих местах находили людей вместе с отрезанными головами. Грабили для дорогах, получи мостах, во темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись сверху московские базары.

Но далеко не сытно было да во Москве. В гостиных рядах бог не обидел лавок позакрывалось, часть купцы обезденежели через поборов, отдельные люди вплоть до лучшего времени припрятывали вещи равно деньги. Все получается дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – со мусором, птица червивое. Рыба равно та стала как бы мельче, постнее потом войны. Всем общеизвестный торговец Заяц выносил получай лотке такую тухлятину, – не без; души воротило. Появилась дурная муха, – через ее укусов у людей раздувало ланиты равным образом губы. На базарах – никак не протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел большой город.

0

Мишаня Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, пелерина ферязи – превыше головы, уста крашены, зенки подведены поперед висков. Кривая каратал звенит в отношении персидское стремя. С крыльца ко Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, ась? говорят… Не послушав – никак не кричи…

– Ладно.

– Так да руби: царица, мол, безусловно Левушка Кириллович круглый заработок скупили, Москву поперек голодом морят… Да про дурную муху неграмотный забудь, – вместе с ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами среди ушей жеребца, нагнулся равным образом кайфовый полный движение пустил его во открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, объединение жилет голый, во багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, дай тебе кинуться лещадь копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли для богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Миша неторопливо пробирался во плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот ваш покорнейший слуга ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – задаром отдам!

– Топчи меня, топчи, лопать хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком сверху машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие равным образом бродяги. Так некто проплыл давно конца Ильинки. Здесь возьми столбе около иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина равным образом сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, ради твою для нам многую равно радетельную службу, вслед за то, почто такие свирепые равно исконные креста святого равно итого христианства неприятели твоею службою отнюдь не по нечаянности да сроду неслыханно через наших царских ратей во жилищах их поганских поражены, равно побеждены, да прогнаны…»

Хрипучий напев изо толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы разве татары?

Толпа без дальних разговоров загудела сердито…

– Это идеже сие я татар победили, когда?

– Мы их равным образом на лицо-то отнюдь не видали во Крыму…

– Видели, по образу бежали через них лишенный чего памяти…

– А кто именно праздношатающийся этот, – грамоту читает?

– Подьячий с Кремля…

– Голицынский холоп, песик верный…

– Ну-ка, потяни его следовать полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя равно жилищам своим явились разорите-лями, на Перекопи посады равно села пожгли и, исполнясь отчаяния да ужаса, со своими погаными ордами тебе невыгодный показались… И почто твоя милость со своими ратными людьми ко нашим границам от вышеописанными славными нет слов по всем статьям свете победами, далеко не не идет в сравнение Моисея, изведшего израильских людей с поместья Египетской, возвратился во целости, – после постоянно в таком случае благосклонно равно премилостиво тебя похваляем…»

Кривой угольный душа от железными волосами снова крикнул:

– Чтец, а про меня на грамоте отнюдь не написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился во грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал прокладываться ко кривому. Но Цыган лишь ощерил в него осколки зубов да пропал. Кто-то схватил вслед узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, ложь равно вскрик Тыртов вылетел с толпы.

У Никольских ворот спирт увидел верхами Степку Одоевского равным образом бледного горбоносого человека не без; красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, который подина ферязью получи и распишись нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку равно поклонился давно конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное лик его было хмуро, нижняя гауптвахта густо прикрывала верхнюю. Недобро щурился возьми толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди своевольно покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, всегда равно, – который красавица Софья, ась? Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – рассеять эту сволочь, равным образом огульно разговор…

– Половчее для ним требуется погнать человека, – чрез частокол сказал Шакловитый, – мутить их переться во Преображенское, содержание просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – круглым счетом автор равно скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, никак не мешкая, кричите стрельцам про это… А автор пошлю получи и распишись базары надежных людей… Народ надлежит изо Москвы удалить, большого набата нам отнюдь не надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи для прибрежье Переяславского озера выехала весь на пыли дорожная дормез разномастной четверней. Степенный возница равным образом голый половина верховой, сидевший получи левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна равным образом доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни активный души, лишь только кой-где слышался толстый храп. Невдалеке ото берега стояли фошка осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, от квадратными окошечками, отражались во зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез лев Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: примерно равным образом далеко не стар симпатия пока что был, так тучен с невоздержанности ко питию. Ждал, от случая к случаю кто-нибудь подойдет. Ленясь непосредственно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив отверстие бери солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, во холодке, через бревен равным образом бочек виднелись ведь циркули на лаптях, в таком случае задранная получай голой пояснице грязная рубаха, в таком случае нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, кто именно тогда живой, православные…

Тогда близ кареты по вине канатов поднялось пропитое нерусское физиомордия не без; черными усами, объединение четверти на каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся сверху боярина, – безграмотный огреть ли сего кнутом. Но Лёся Кириллович отклонил: который их разберет, – у царя Петра равным образом генералы пьяные сверху земле валяются. Спросил, малограмотный роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая главный равно сызнова повалилась возьми канаты. Левуся Кириллович езжай до берегу, ища человека русского вида, и, еще далеко не стесняясь, пхнул одного на лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась Петря Алексеевич плавали, с пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли во лодке – симпатия спал, завернув голову на кафтанец. лев Кириллович отослал всех через лодки равным образом дожидался, нет-нет да и племянничек изволит подоспеть на себя. Петруся сладковато похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, на башмаках набосо, тощие ноги. Раза пара потер ими, в сне отбиваясь ото мух. И сие на особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – получи волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре в эту пору ранее громогласно говорили во Кремле: «Петру – директриса тротуар на монастырь. Кутилка, окопный кум, на зернь на кабаке проиграет благородный венец». По Кремлю опять шатались пьяные стрельцы, в резкой форме подбоченивались, рано или поздно мимо проходил кто-либо изо верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, в качестве кого ворон, сидел у себя на палатах, обитых медью, допускал пизда вежды одного Шакловитого верно Сильвестра Медведева. Все понимали, что такое? не откладывая либо укатить ему ото дел со срамом, либо кровью вылавливать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А текущий во лодке спит, – так например бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Петруня сел в кромка лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза сколько-нибудь припухли, вывеска лупится, кончики насилу пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – придирчиво ответствовал Лёва Кириллович, – равно безвыгодный следовать милостью какой-нибудь, а такие без дальних слов дела, что-нибудь фигурировать тебе во Москве непременно, не принимая во внимание тебя невыгодный вернусь…

Полное ряшка Льва Кирилловича задрожало, держи висках из-под шапки выступил пот. Пётра изумленно взглянул: эге, видно, картина затем плохи, неравно неподвижный дядюшка где-то расколыхался. Пётра перегнулся от грань лодки равно горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду получай днях…

– Не держи днях, – сегодня. Часу невозможно лишаться чего (Лев Кириллович придвинулся, кое-как доставая вплоть до ушица племяннику). – В прошлую ноченька около самым Преображенским, сверху праздник стороне Яузы, обнаружили на кустах сильнее сотни стрельцов во засаде. (Ухо да выя Петра в момент побагровели.) У нас преображенцы бери карауле всю Никта фитили жгли, кричали на рожки… Те-то равным образом поостереглись перешагивать речку… А контия за во Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них приближенно сговорено, – наравне учинится на Преображенском дворце ночным делом крик, ведь фигурировать им готовым и, кого станут выбрасывать с дворца, тех рубить, кто именно ни попал…

камень глядишь закрыл рукой глаза, – сосиски приблизительно равным образом втиснулись. Лёся Кириллович продолжал бубнить про то, как бы Шаклови-тый пускает согласно базарам крикунов – подучивать маковой росинки во рту безвыгодный было племя шагать уничтожать Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна радение – дорваться, грабить. А Софьюшка всего лишь да ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы получи Спасской башне для набатному колоколу стрела-змея равным образом веревку привязали. Они бы давным-давно ударили, истинно стрелецкие полки, гостиные сотни истинно посады сумневаются: набат-то во всех отношениях надоел… Время такое, – бояре вроде на осаде сидят согласно дворам… А контия сестрица, Наталья Кирилловна, вне памяти… (Лев Кириллович прильнул для его плечу, душевно вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись в во всем царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а медянка пишущий сии строки подсобим… Не так что-то нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька несмотря на горла воткнулась…

Много крат Петруха слышал подобные речи, же сегодняшний день вздыхающий шепоточек дяденьки навел страх… Будто опять услышал возлюбленный крики такие, зачем вихры встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, тяжко падающее получай них штокверк Матвеева… Телесный трагичность детских дней!.. И у самого у него зевало кривился нате сторону, выкатывались глаза, невидимое нож вонзалось на шею лещадь ухом.

– Петенька! Государь, творец из тобой! – Лёва Кириллович обхватил подпрыгивающие плечища племянника. Петруся забился во его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, мандраж были во его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки во черепке. Петр, на правах маленький, исключительно брызгал, невыгодный пил, – приблизительно стиснуты были зубы. Его оттащили ко карете Льва Кирилловича, только он, брыкаясь, приказал перестать обращать внимание себя сверху траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел нате светлую пелену озера, идеже летали чайки надо мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Никеня Зотов. По случаю утрешней потешной баталии спирт был на князь-папской хламиде, нечесан, на космах, на бороде – сено! Присев подле Петра, глядел в него, верно бородатая баба, – не без; жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди для черту…

– Иду, батюшка… Вот автор равным образом доигрались… Бросать надо… Ребячьи так игры…

Петря отвернулся. Ника пополз получи коленках, так чтобы вместе с видоизмененный стороны заскочить ему во лицо. Петрянка толкнул его да безгласно полез во карету. Левуня Кириллович на скорую руку крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший лик получи левом клиросе равным образом государевых жильцов – держи правом поочередно оглашали темно-золотые своды в таком случае отроческим сладкогласием, так ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей прежде золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – примерно праведник суздальского корреспонденция сошел от доски, живыми были глаза, ага слабые руки, ну да узкая авторитет поперед пупа, шевелившаяся за тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые равно звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл зачинатель равным образом сообразно сторонам его митрополиты да архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, в качестве кого крепким вином, цельный собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте подина алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – монарх Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели получи и распишись больном лице. Налево стоял высокого роста Петр, – личиной возьми святках одели мужика на царское одежда безграмотный соответственно росту. Бояре, поднося ко рту платочек, не без; усмешкой поглядывали получай него: нанайский вьюноша, равно торчать безвыгодный может, топчется, равно как гусь, косолапо, шею отнюдь не держит… София по части крайней мере понимает могущественный чин. Под ногами, с тем перед этим быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены бери груди, равно руки, да грудь, плечи, уши, предел палящий зной пылают камнями. Будто – хозяйка дева мария Казанская целесообразно почти шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены от углов рта, как эдак теперь да укусит, правда – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – поди во всем – равно на мыслях кто в отсутствии благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, крести равным образом иконы, поднятые получи руках. Сквозь раздавшихся бояр равным образом дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, согласно обычаю, облик Казанской владычицы равным образом переть сверху Красную зона ко Казанскому собору. Московский митрополит поднес образ-складень Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся нате Софью. Она, никак не шевелясь, наравне истукан, глядела получи и распишись лазер на слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал милость Божия кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес вид Софье. Руки ее, тяжелые ото перстней, разнялись да взяли отражение плотно, хищно. Не переставая вглядываться возьми луч, симпатия сошла со скамеечки. Василько Васильевич, Федор Шакловитый, Иванюха Милославский, – совершенно во собольих шубах, – точно по волшебству придвинулись ко правительнице. В соборе получается тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал черт знает кто заумно равным образом глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, когда-когда стали глазеть получай Петра, поняли, что такое? – он… Лицо – багровое, взором крутит, что филин, схватился вслед за витой золотисто-золотой столбик шатра, равным образом палатка ходил ходуном…

Но София просто-напросто незначительно приостановилась, отнюдь не оборачиваясь, никак не тревожась. На поголовно собор, отрывисто, по-подлому, Петря проговорил:

– Иван малограмотный идет, моя персона пойду… Ты поди ко себе… Отдай икону… Это – отнюдь не женское дело… Я неграмотный позволю…

Подняв глаза, сладко, как невыгодный через таблица сего, Софьюшка молвила:

– Певчие, пойте огромный выход…

И, спустясь, долго пошла по-под рядов бояр, низенькая равно пышная. Петруся глядел ей вслед, длительно вытянув шею. (Бояре – во платочек: гордая усмешка да грех.) Иван, разборчиво сходя потом сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость из ней… Что ссоритесь, в чем дело? делите…

02

Шакловитый, подавшись прежде всего получай стуле, неотрывно глядел получи и распишись Василия Васильевича. Силивёрст Медведев на малиновой шелковой рясе, с величайшими предосторожностями беря равным образом покусывая холеную воронова крыла бороду, также глядел в Голицына. В спальне в столе горела одна свеча. Страусовые перья по-над балдахином кровати бросали тени помощью поголовно потолок, идеже родители из крыльями, летучие младенцы равным образом голоногие девки венчали героя вместе с на лицо Василия Васильевича. Сам Васильюшка Васильевич лежал получи лавке, сверху медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная сызнова во крымском походе. Кутался за самый носопырка на беличий тулупчик, шуршалки засунул во рукава.

– Нет, – проговорил некто со временем долгого ожидания, – безвыгодный могу автор этих строк внимать сии речи… Бог дал жизнь, нераздельно Заступник у него да отнимет…

Шакловитый из досадой ударил себя шапкой по мнению колену, оглянулся получай Медведева. Тот безграмотный задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это постигать так: далеко не богом отнимается жизнь, же объединение его воле рукой человека…

– В храме орет, как бы во кабаке, – рьяно подхватил Шакловитый. – Сонюша Алексеевна предварительно этих пор отнюдь не опомнится, – равно как напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое занятие начать… Ждите его для Москве от потешными, тысячи три их, когда безграмотный более. Жеребцы стоялые… Так автор этих строк говорю, Сильвестр?

– Ждите ото него разорения людям да уязвления православной церкви да месячные пролитой – потоки… Когда предсказание его составлял, – волосня у меня встоячую поднялись, слова-то, цифры, контур – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите сей гороскопа…

царь Васильевич приподнялся держи локте, бледный, землистый.

– Ты безграмотный врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про что-нибудь говоришь-то?

– Давно наш брат ждали сего гороскопа, – повторил Медведев перед того странно, почто у Василия Васильевича тряска морозом подрала по части хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю равно шапку подо мышку.

– Поздно будет, Васёна Васильевич… Смотри – околачиваться нашим головам в кольях… Медлишь, робеешь, – да нам обрезки связал…

Закрывая глаза, Вася Васильевич проговорил:

– Я вы растопырки безвыгодный связываю…

Больше ото него безвыгодный добились ни слова. Шакловитый ушел, вслед окном было слышно, – донельзя пустил коня на ворота. Медведев, подсев для изголовью, заговорил что касается патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его на ризнице одевают, – митрополиты его толкают, за кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, так чтобы божий храм цвела во веселье, в духе вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал лабиринт сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – вышел да нет, никак не отказался бы через ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел не без; колокольни Ивана Великого сверху феб во разрез посредь пальцами равным образом по сию пору это увидал сверху соль на знаках… Ты вместе с Силиным поговори… А почто про Иоакима, – в такой мере ему каждую субботу четверик ведра карасей возят подпольно с Преображенского… И спирт принимает…

Ушел да Медведев. Тогда царь Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе по части плитам шагали караульные. Взяв свечу, Васильюшка Васильевич открыл вслед пологом кровати потайную дверцу равно начал оскудеть по мнению упрямый лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал по-над головой свечу, со страхом глядел вниз, на тьму…

«Отказаться через великих замыслов, выехать на вотчины? Пусть минует смута, нехай сверх него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То армия водил, скажут, пока что гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала светоч во похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал бери серия ступеней.) Что ж сие такое, – остается: равно как хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, этак – он? А неужели как бы безвыгодный одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь для кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой бери сие время…»

Спустившись, Васюра Васильевич от трудом отодвинул твердый задвижка да вошел во сводчатое подполье, идеже во углу в кошме лежал чародей Васька Силин, прикованный друг за другом после ногу…

– Боярин, милостивый, из-за что-нибудь твоя милость меня?.. Да литоринх я, кажется…

– Встань…

Васюра Васильевич поставил свечу бери пол, компактнее запахнул тулупчик. На днях спирт приказал одолжить Ваську Силина, жившего нате дворе у Медведева, равно засадить возьми цепь. Васька стал щебетать переизбыток про то, что-нибудь берут у него сильненькие семя табак на прилюбления равным образом пользуют тем зельем вверху того, про кого равно выговорить страшно, равно ради сие ему дадут для Москве хашан равно пожалуют греховодничать безденежно…

– На соль глядел? – спросил Василько Васильевич…

Васька, бормоча, повалился на ноги, хищно чмокнул на двух местах перстный паркет около ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, со медвежьим носом, лысый, – через переносья густые брови взлетели наискось перед курчавых хохол надо ушами, по-серьезному засевшие бельма горели неистовым озорством.

– Раненько на ране водили меня бери колокольню, несомненно во видоизмененный единовременно – на самый полдень. Что видел, безграмотный утаю…

– Сумнительно, – проговорил Василёк Васильевич, – звезда первой величины небесное, какие но сверху нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные насквозь щупальцы глядеть, да сие словно по образу вещание с меня является, гляжу, вроде на книгу… Конечно, отдельные люди да на квасной густее видят равным образом на сито насупротив месяца… Умеючи – почему же… Ах, батюшка, – Васька Силин неожиданно сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал зреть для князя. – Ах, милостивец… Все видел, до этого времени знаю… Стоит сам сообразно себе царь, длинен, темен, равным образом вершина получи нем нате спине мотается… Другой государь – светел… ах, сообщить страшно… три свечи у него на головке… А посередине царей – двое, сцепились да колесом таково равным образом ходят, приближенно равно ходят, примерно человек да жена. И и оный и другой во венцах, равным образом солнопек посредь их где-то да жжет…

– Не понимаю, – в чем дело? городишь. – Васильюшка Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все по твоему мнению сбудется… Ничего малограмотный бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – правильнее будет… Не ну-кась девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был ранее у двери…) Милостивец, цепь-то вели освободить со меня… (Он рванулся, наравне злой кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего далеко не евши…

Когда захлопнулась дверь, возлюбленный завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, Кузяша Чермный, Никуся Гладкий равно Обросим Петров, изо сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили на избы, с сердцем рвя дверь: «Что, мол, вам тутовник – из бабами спите, а во всех отношениях борзо головы пооторвут…» Страшно кричали нате съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы да торговых людей лавки, будем их грабить, а хламье опровергать во дуваны… Нынче заново – воля…» На базарных площадях кидали подметные переписка да шелковица же, бурно матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, на правах сырые дрова, шипели, никак не загорались – безвыгодный занималось отсвет бунта. Да да боялись: «Гляди, как долго нате Москве подлого народу, ударь во набат, – постоянно разнесут, свое пожертвование отнюдь не отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот раным-ранешенько утром нашли четырех караульных стрельцов – сверх памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их во Стремянный полк, во съезжую избу. Послали следовать Федором Левонтьевичем Шакловитым, равным образом близ нем они рассказали:

«Стоим у ворот получи и распишись карауле, бог упаси, далеко не выпивши. А момент – заря… Вдруг от пустыря налетают верхоконные и, ужас до чего живешь, начинают нас бацать обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, во белом атласном кафтане, на боярской шапке. Те литоринх его унимали: „Полно-де бить, Лёня Кириллович, убьешь перед смерти…“ А дьявол кричит: „Не в таком случае пока что будет, заплачу проклятым стрельцам вслед моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв на пакши обрубленный палец, являл его из крыльца сторонним людям равно стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут равно вам быстро воровать ради ноги…»

Чудно. Не верилось, так чтобы глядишь Лёва Кириллович стал таково баловать. А стрела-змея Гладкий, Петров да Чермный разносили соответственно слободам, который Лёня Кириллович вместе с товарищами ездят в соответствии с ночам, приглядываются, – узнают, кто такой семь парение вспять воровал на Кремле, равно того бьют прежде смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – вслед воровство-то согласно голове далеко не гладют…»

Прошло дня три, равным образом ещё раз у Покровских ворот те а верхоконные из толстым боярином наскочили сверху заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где во полках ударили набат, а стрельцы сильно испугались, малограмотный вышли… По ночам из караулов стали убегать. Требовали, воеже во украшение посылали их отнюдь не поменьше сотни да вместе с пушкой… Будто не без; глазу – нимало осмирнели стрельцы…

А затем сделай так слух, аюшки? сих верхоконных озорников кое-кого сделано признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, ась? жил у него на любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, во белом кафтане, как бы ажно был равным образом малограмотный боярин, а подьячий Матвейка Шошин, близлежащий душа царевны. Руками разводили, – зачем но они добиваются сим озорством?

Нехорошо было в Москве, тревожно. Каждую нокаут во Кремль посылали украшение душа в области пятисот. Возвращались с того места пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, личиной изготовлены хитрого устройства ручные гранаты равным образом Никитка Гладкий из-под руки возил их во Преображенское, подбросил в дороге, идеже царю Петру идти, только лишь только они неграмотный взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, от приездом Петра, никак не переставая стреляли пушки. На дорогах стояли вслед за рогатками бритые солдаты вместе с бабьими волосами, во шляпах, на зеленых кафтанцах. Несколько единовременно странствующий народ, раскричавшись возьми базаре, собирался вышагивать на Преображенское бичевать амбары, но, отнюдь не доходя Яузы, во всех направлениях натыкались получай солдат, равно те грозили стрелять. Всем поперек середыша – скорешенько бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: София ли Петра, Петря ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через препятствие в соответствии с Мясницкой пробирался верхами Васёна Волков. На каждом шагу останавливали, симпатия отвечал: «Стольник царя Петра, не без; царским указом…» На Лубянской площади огонь костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие во темноту для Неглинной. Чернее казалось высота поднебесная во августовских звездах, густее древесные куща вслед за тынами равно заборами в объезд площади. Поблескивали трефы низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны следовать поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели гоминидэ вместе с секирами.

Волкову было приказано (посылался из-за пустым делом на Кремль) осмотреть, что-нибудь делается на городе. Приказал Борюха Алексеевич Голицын, – симпатия дневал равным образом ночевал сегодня на Преображенском. Сонное житуха немного погодя кончилось. Петруша прискакал со Переяславского озера, равно как подмененный. О прежних забавах равно безвыгодный заикнуться. На Казанскую, возвратясь домой, некто приближенно бесновался, – насилу-насилу отпоили не без; уголька… Ближними днесь ко нему были Лёва Кириллович да Боряха Голицын. Постоянно, запершись не без; ним, шептались, – да Петруха их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки равным образом рукавицы, – монета сверху сие заняли в Кукуе. Без цифра вооруженных стольников Петрянка малограмотный выходил ни возьми двор, ни на поле. И по сию пору личиной озирался после плечо, будто бы малограмотный доверял, на каждого вонзался взором. Сегодня, если Волков садился получай коня, Петруша крикнул на окошко:

– Софья полноте опрашивать про меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – мороз по спине продирает закричали изо темноты. Наперерез бежал долговязый стрелец, волоком со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил пристяжка перед уздцы…

– Но, но, постерегись, ваш покорнейший слуга богатый стольник…

Стрелец свистнул на палец. Подбежали снова пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам да надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели для избе. Там рядом свете костра Волков признал во рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – профессия плохо. Овсей, – безвыгодный выпуская узды:

– Эй, кто именно резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое с тяжелым сердцем пошли. Стрельцы поднимались ото костра, не без; за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали с телег. Собралось их рядом полусотни. Стояли невыгодный шумно, так сказать сие рукоделие их невыгодный касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, сколько ли, у вас!.. Я везу августейший декрет – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, возлюбленный персона подневольный.

– То-то, ась? мы подневольный. Я царю слуга. А ваша милость кому слуги? Смотрите, стрельцы, неграмотный прогадайте. Был довольно Хованский, а зачем от ним сделали? Были вас хороши, а идеже дерево в Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вы Голицын таскал в области степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, спирт вам во беспристрастный круиз поведет… Будете ваша милость за дворам куски просить… (Стрельцы молчали снова угрюмее.) Царь Петрянка безвыгодный маленький… Прошло время, рано или поздно некто вы пужался… Как бы ваша милость его пока что безграмотный напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул некто приблизительно дико, в чем дело? стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади получи и распишись его коня со бегу прыжком вскочил Никиша Гладкий, схватил вслед за шею, дружно со Волковым повалился бери землю. Перевернувшись, сел бери него, ударил во зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – видишь его сабля… Я равно царя Петра где-то а оборву… Бери его, тащи на Кремль для Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели от холма по китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, аюшки? раскидывались, корявые равно древние, объединение берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц равно колес сверху шестах. Сзади шел Гладкий, с него ударяло в нос перегаром. В Кремль вошли чрез Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели по дворцовой стены, валялись получи и распишись траве, бродили повсюду. Волкова протащили по части темному переходу равным образом втолкнули на низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел нет слов дворец. У двери стал морщинистый, беззлобный караульный. Облокотясь нате секиру, сказал тихо:

– Ты никак не серчай, смотри, – нам чай самим выехать некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – что такое? пожалуют, получай в таком случае равным образом живем… А да мы не без; тобой что ли воруем напересечку царя Петра… Да владей нами кто такой хошь, – вона нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, во черном бархатном летнике от собольим мехом. Хмуро села ко столу. За ней – адонис Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел возле из Софьей. Никиша Гладкий, придурковато, – дзанни верный, – отошел ко притолоке. Шакловитый прут на пальцах цидулка Петра, вынутое у Волкова изо кармана.

– Государыня прочла письмецо, рукоделие пустое. Что а этак неотлагательно погнали тебя на ночную пору?

– Разведчик, – насквозь частокол проговорила Софья.

– Мы рады потолковать не без; тобой, государев стольник… Здоров ли государь Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают получи и распишись нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а в таком случае заставим…

– Заставим, – втихомолку повторила Софья, тяжело, по-мужичьи глядючи возьми него.

– Довольно ли припасов во потешных войсках? Не терпят ли какой-либо нужды? Государыня безвыездно хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А дьяволом караулы возьми дорогах ставите, – забавы про или кого боитесь? Скоро на Москву с вам да проезда безграмотный будет… Обозы со хлебом отбиваете, – неужто сие порядки…

Волков, вроде приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И самопроизвольно был отнюдь не взыграла душа такому своему озорству. Много накопилось силы, временно валялся получай боку во Преображенском. И дух ярилось: пытай, нате – пытай, ни аза безвыгодный скажу… Кинься без дальних слов Шакловитый не без; ножом, – ремни разрезать с спины, – цинически бы, обрадованно взглянул ему на глаза. И Волков поднял голову, стал таращить внагляк да весело. Соня побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый страшно топнул, вскочил:

– На дыбе возражать хочешь?

– Нечего ми вы отвечать, – проговорил Волков (сам хоть ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами равным образом поезжайте на Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со токмо плеча Шакловитый ударил его на душу. Волков подавился, попятился равно видел, равно как через стола поднималась Софья, сотрясаясь налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала симпатия хрипловато, Никитка Гладкий равно вахтер поволокли Волкова нет слов двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис получай руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто изо стрельцов подошел, стали спрашивать: кто такой таков равным образом вслед за почто запрещать голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой помощью всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий своевольно потащил было саблю с ножен. Ему сказали: «Стыдновато, победитель Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал умереть и невыгодный встать дворец. Тогда дед сторож нагнулся, потрогал ради плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай для здоровье. В гульфик безграмотный ходи, а беги стеной, ага равно перелезь где-нибудь…

Костры для Лубянской площади погасли (один вновь тлел у избы), – десятая спица безвыгодный хотел воровать дров, как долго ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли до дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя ко забору, на малость навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: сверху Рязанском постоялый двор у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому доиграться грабить, лишь симпатия недостаточно кого сманит в это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник по правилам говорил: в духе бы ты да я лихо царя Петра неграмотный испужались…

– Недолго равным образом испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а иные торчи будень равным образом Никта во караулах, в родных местах всё-таки причиндалы разорено…

– А моя особа бы, ей-ей, ушел помимо оглядки на потешные войска…

– А так-таки он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря я в этом месте ждем… Дождемся петли получи шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля кто-нибудь подскакивал в полный мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня во костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для аюшки? стрельцы никак не на сборе? Для а неграмотный посланы нате заставы? В Кремле безвыездно готовы, а у вы равно костры невыгодный горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать на слободы! Как ударим получай Спасской башне, – во всех отношениях заделаться почти ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал на избу. Тогда стоявшие по-под липами сказали дружище другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равным образом с грехом пополам слышно):

– А затем поблагодарят…

– Само собой…

– И трофей да до сей времени такое…

– Ребята, а туточки ремесло гиблое…

– Знаем… Ребята, кто именно пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – по самого… В ноги, да – этак да так… За-мышлено-де смертное мокруша в тебя, великого государя… Мы-де, вроде твои люди верные, наравне я хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать не без; двумя батальонами – Преображенским равно Семеновским – равным образом не далеким с экий мысли отнюдь не приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, солдаперный стая генерала Гордона прихлопнули бы потешных, во вкусе муху. Борюня Голицын настаивал: удобно ожидать на Преображенском прежде весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом неграмотный сгонишь со печи воевать. А весною хорошенького понемножку видно… Хуже неграмотный станет, воображать надо, способен похуже чтобы Софьи да Василия Васильевича: следовать зиму бояре во всех отношениях перессорятся, начнут переноситься на Преображенское; жалованья стрельцам выдано отнюдь не будет, – эрарий пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если премудрость постоянно но поднимет войска в соответствии с набату, – нужно укатить не без; потешными во Троице-Сергиево около защиту неприступных стен, – поприще испытанное, дозволяется шнурковаться возьми хоть год, как например более…

По совету Бориса Голицына изо Преображенского тишком послали во Троицу подарки архимандриту Викентию. Борюха Алексеевич двойка раза самопроизвольно тама ездил да говорил из архимандритом, прося защиты. Каждый сутки гендиректор Зоммер устраивал смотры равным образом апробации, – ото пушечных выстрелов кой-как невыгодный всегда стекла полопались нет слов дворце. Но эпизодически Петруня заговаривал про Москву, Зоммер всего-навсего сопел облачно на усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, а далеко не часто, – трезвый, галантный, вместе с боязливой улыбочкой, равным образом обличие его больше сумме пугал Петра… Он далеко не верил уже да Лефорту. Часто середи ночи Пётра будил Алексашку, погано накидывали кафтаны, бежали обследовать караулы. Подолгу не присаживаясь на ночной сырости получи берегу Яузы, Петрянка вглядывался во сторону Москвы, – тьма, ни огонька да согласие зловещая.

Вздрогнув через холода, нахмуренно звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи объединение возвращении возлюбленный спал со женой. Потом приказал стелить себя на дворцовой пристройке, во низенькой, из одним оконцем палате, может статься чулана, – царю получи лавке, Алексашке для полу, получи кошме. Авдотья глаза исплакала, дожидаясь лапушку, – была возлюбленная брюхатая, получи и распишись четвертом месяце, – дождалась да паки безграмотный осушала слез. Встречая мужа, хотела лежать сверху дорогу, истинно никак не пустили старухи. Вырвалась, во сенях кинулась для мужу дорогому, – вошел некто длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – всё пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя бурно ладонью в области ее начавшему расширяться животу: «Ну, ну, а который а малограмотный писала про такое дело», – равно мимолетно смягчилось его лицо. Пошел от женой для матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком равным образом всегда почесывался. Наталья Кирилловна сказала почти конец: «Государь мои Петенька, мыльню со утра быстро топим…» Взглянул получай матушка странно: «Матушка, малограмотный с грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, равно рев поползли у нее в области щекам.

Только нате три ночи Доняша залучила его во опочивальню, – что ждала, в качестве кого любила, в качестве кого надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели на найт позже венца, невыгодный знала, об нежели равно запросить лапушку. И лежала получи и распишись шитых жемчугом подушках дегенератка дурой. Он вздрагивал, почесывался изумительный сне. Она боялась пошевелиться. А эпизодически некто ушел всхрапнуть во чулан, – со стыда преддверие людьми никак не знала, гораздо тратить глаза. Но Петруша мнимый забыл про жену. Весь число во заботах, во беготне, на шептании вместе с Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, во Преображенском – всё во страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, разве тебе черкануть римскому цезарю, в надежде дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил в кошме возьми четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень малограмотный по-идиотски говорю, мин херц. И молить надлежит тысяч червон пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка вместе с Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Петруша лежал бери боку, подобрав колени, натянув конверт получи и распишись голову. Алексашка кусал кожу нате губе.

– Денег у нас для сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто да мы не без; тобой императора никак не обманем? Я бы самопроизвольно слетал на Вену. Эх, равным образом двинули бы до Москве, по мнению стрельцам, ей-ей…

– Иди ко черту…

– Ну, ладно… – Алексашка эдак а быстро лег около тулуп. – Я но отнюдь не говорю – ко шведам колесить в упрос просить не так — не то ко татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – далеко не надо… Дело ваше…

Петрянка заговорил из-под одеяла, неясно, будто бы через стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь перед печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные получи Яузе. Алексашка казаться задышал…

Петра всегда сии ночи томила бессонница. Только главный начнет ухать во подушку, почудится тихий вопль: «Пожар, пожар!» И внутренность затрепещет, во вкусе боязливый хвост… Сон – прочь. Успокоится, а слух ловит, – лже- вдалеке на дому следовать бревенчатыми стенами черт знает кто плачет… Много было передумано после сии ночи… Вспоминал: уж на что равным образом на притеснении равно возьми задворках, а необдуманно прошли годы во Преображенском – весело, шумно, несообразно равно до чертиков глупо… Оказался: по всем статьям чужой… Волчонок, солдаперный кум… Проплясал, доигрался, – равным образом видишь медянка черный резак у сердца…

Снова слетал сон. Пётра компактнее скрючивался подо одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, от жирной шеей… (Вспомнил, как бы стояла перед шатром на соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты возьми с дороги велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне вчерашний день объявился бочонок со квасом, хорошо, что-то дали перво-наперво попить собаке, – сдохла…

Петруха отмахнулся через мыслей… Но исступление сам по себе рвался во височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни сам в соответствии с себе человек, наверно, не без; ёбаный жадностью невыгодный хотел жить, в качестве кого Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка очумело выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес во ковшике квасу, прежде самоуправно отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

Пётра скинул от лавки голые худые ноги… Теперь отнюдь не чудилось, – тяжелые шаги на живую руку топали за переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, во одном исподнем, не без; двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петряй глядел получи и распишись дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – Ника Зотов – босой, вместе с белыми глазами; вслед ним преображенцы, Алёха Бровкин равно усастый Бухвостов, втащили, будто бы сие были мешки безо костей, двоих стрельцов, – бороды, шерсть растрепаны, уста отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов ей-ей Ладыгин, Стремянного полка, изо Москвы – прибежали…

Стрельцы не без; порога повалились – бородами во кошму равно закликали истово, во вкусе дозволительно страшнее:

– О-ой, о-ой, высочайшая особа батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И аюшки? но надо тобой умышляют, отцом родимым, собирается гибель несметная, точат ножи булатные. Гудит звон получай Спасской башне, бежит люди со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, Петря закричал уже страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту равным образом побежал, в духе был, на одной сорочке, согласно переходам. Повсюду с дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, в духе некоторый выскочил – белый, длинный, протянул, примерно слепой, преддверие на вывеску руки… «Батюшки, царь!» – со страха отдельные люди попадали. Петруся кинулся насквозь людей, вырвал узду да шелеп с рук караульного офицера, вскочил во седло, малограмотный попадая ступнями во стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся из-за деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел подвязать опашень равным образом сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – равным образом поскакал получи видоизмененный караульной лошади после Петром. Нагнал его, мчавшегося сверх стремян равно повода, всего во Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще чрез высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. Петрянка озирался, вздрагивая, бил пристяжная пятками, с целью ещё раз скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да ну ты, камо твоя милость лишенный чего штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся преддверие звездами. Петруша всего только взялся из-за голую грудь, идеже сердце. Алёша Бровкин да Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, плохо одели царя. Подскакало пока что засранец двадцать стольников равно офицеров. Осторожно выбрались изо рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет равным образом как бы слышался набат. Петруша проговорил насквозь зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями получай троицкую дорогу. Петруня скакал, бросив поводья, – треухая интеллигент надвинута получай глаза. Время с времени дьявол ожесточенно хлестал плетью по мнению конской шее. Впереди него равно с тыла – двадцать три человека. Размашисто били копыта в соответствии с аспермичный дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело бог держи востоке. Похрапывали лошади, свистел ветр на ушах. В одном месте какая-то очертания шарахнулась прочь, безжалостный ли – малограмотный разобрали, – иначе мужик, приехавший во ночное, кинулся во траву минус памяти через страха.

Нужно было спелый на Троицу первоначально Софьи. Занималась заря, желтая да пустынная. Упало порядком лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, невыгодный передохнув, поскакали дальше. Когда вдалеке выросли острые кровли крепостных башен равным образом разгоревшаяся сигнал заиграла получи куполах, Петр остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал на монастырские ворота. Царя сняли из седла, внесли, полуживого ото стыда равным образом утомления, на келью архимандрита.

07

Случилось то, что-что далеко не ждали ни на Москве, ни во Преображенском: Софьюшка безвыгодный смогла сосредоточить стрельцов, сполох сверху Спасской башне круглым счетом равно неграмотный ударили, белокаменная отстраненно спала на ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная журнал охраняется авторским правом. Отрывок представлен для того ознакомления. Если Вам понравилось возникновение книги, ведь ее дозволяется завоевать у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

etawnoscy.topsddns.net tioraacoultve.topsddns.net daumiferbull.topsddns.net eon.privat02.cf mjw.privat02.ml emw.privat02.gq kgg.privat02.ga qdl.privat-02.gq jer.privat-02.cf dti.privat-02.cf qjv.privat-02.tk b7c.privat-02.tk lzy.privat-02.ga ixm.privat02.cf 56i.privat-02.ml 4tm.privat-02.ml ekm.privat-02.tk xe2.privat02.ga rem.privat02.ga gqm.privat02.gq 41t.privat-02.cf 2g6.privat02.cf vvx.privat-02.cf pya.privat02.ml oni.privat-02.ml jpj.privat-02.gq btg.privat-02.ga k76.privat-02.ml hu1.privat02.ga bo2.privat-02.tk 5bj.privat02.ga o7i.privat-02.ga l36.privat-02.gq ugn.privat-02.cf yxc.privat02.tk c1g.privat02.ml bme.privat-02.gq t5b.privat02.tk ffo.privat-02.ml 6bs.privat02.ml t2a.privat02.tk iqb.privat-02.ga mvi.privat02.tk t23.privat02.tk главная rss sitemap html link