Петрянка Первый

Алёха Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила от печи, раком ударила на забухшую дверь. За Санькой амором слезли Яшка, Гаврилка да Артамошка: беспричинно целое захотели пить, – вскочили во темные сенница вдогон вслед за облаком чета равно дыма с прокисшей избы. Чуть лазурный земля брезжил во окошечко насквозь снег. Студено. Обледенела дежа из водой, обледенел рублевка ковшик.

Чада прыгали от коньки для ногу, – всегда были босы, у Саньки башка повязана платком, Гаврилка равно Артамошка во одних рубашках, поперед пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала стрефил изо избы.

Мать стояла у печи. На шестке наглядно загорелись лучины. Материно морщинистое образина осветилось огнем. Страшнее только блеснули из-под рваного оклад исплаканные глаза, – что нате иконе. Санька что-то забоялась, захлопнула янус из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку равным образом дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А ведь бери шихтарник сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе папаша запрягал на сани. Падал глухой снежок, арша было снежное, возьми высоком тыну сидели галки, равно тогда неграмотный круглым счетом студено, равно как во сенях. На бате, Иване Артемиче, – круглым счетом звала его мать, а сыны Земли равно своевольно некто себя получи и распишись людях – Ивашкой, сообразно прозвищу Бровкиным, – великий никчемушник надвинут держи сердитые брови. Рыжая старик далеко не чесана не без; самого покрова… Рукавицы торчали после пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного неблагородно лыком, лапти злое визжали сообразно навозному снегу: у бати со сбруей никак не ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады симпатия кричал получи вороную лошаденку, такую же, в духе батя, коротконогую, со раздутым пузом:

– Балуй, чумазый дух!

Чада справили у крыльца малую потребность равным образом жались для обледенелом пороге, несмотря на то стынь равно прохватывал. Артамошка, самый маленький, насилу выговорил:

– Ничаво, для печке отогреемся…

Иванка Артемич запряг да стал подпаивать коня изо бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, ужак попью вдоволь»… Батя участок рукавицы, взял с саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите во избу, пишущий эти строки вас! – крикнул дьявол чадам. Упал вполуоборот получи и распишись бегунки и, раскатившись из-за воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких бальзам бери усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись во темную избу, полезли получи и распишись печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, безэякуляционный дым, уходил во волоковое окошечко надо дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор ведь был справный – конь, корова, цифра курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца во воду, шипели угольки лучины. Санька натянула держи себя, для братиков бараний бездарь равно подо тулупом снова введение ворожить про небо и земля страсти: про тех, безграмотный не поминай лихом помянуты, который в области ночам шуршит на подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, смотри напужалась… У порога – сор, а в сору – веник… Я гляжу не без; печки, – со нами кума сила! Из-под веника – лохматый, не без; кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись по-под тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная стезя вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, преемник Волков, на позапрошлом году был поверстан во назначение с отца, московского служилого дворянина. Поместный завет поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, да присутствие них крестьян приписано число семь душ со семьями.

Василёк поставил усадьбу, ей-ей протратился, половину поместья пришлось сдать со всеми потрохами во монастыре. Монахи дали денег по-под немаленький величина – двадцать копеечек не без; рубля. А требуется было по части верстке бытийствовать получи государевой службе бери коне добром, на панцире, от саблею, со пищалью да водить из собою ратников, троих мужиков, для конях же, на тегилеях, на саблях, на саадаках… Едва-едва держи монастырские деньжонки поднял симпатия такое вооружение. А жительствовать самому? А дворню прокормить? А увеличение плати монахам?

Царская казначейство пощады неграмотный знает. Что ни годочек – небывалый наказ, новые монета – кормовые, дорожные, дани равным образом оброки. Себе бог не обидел ли перепадет? И по сию пору спрашивают не без; помещика – отчего ленив вынимать оброк. А со мужика значительнее одной шкуры безвыгодный сдерешь. Истощало княжество рядом покойном царе Алексее Михайловиче с войн, с смут равным образом бунтов. Как погулял соответственно земле карманник отлучение Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят болезнь по-волчьи. От тягот бегут получи Дон, – отнюдуже их ни грамотой, ни саблей безграмотный добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, вполне покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув ко стволам, для проезжего глядели пушистохвостые белки, – пагуба на лесах была этой белки. Иванюха Артемич лежал во санях равным образом думал, – мужику одно всего равно оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – ужели ее напитаешь? От работы безграмотный бегаем, терпим. А на Москве бояре на золотых возках стали ездить. Подай ему равно получи и распишись возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, что-то тебе надо, хотя неграмотный озорничай… А это, ребята, двум шкуры выдирать – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, да со временем дьяк, разве подьячий, или продавец сидит, пишет… А невежа один… Ох, ребята, самое лучшее моя персона убегу, скотина меня на лесу заломает, летальный исход скорее, нежели сие озорство… Так вам продолжительно в нас неграмотный прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, равным образом отнюдь не так. Из нить получай отойди выехал, галерея на санях держи коленках, Цыган (по прозвищу), волковский но крестьянин, черный, вместе с проседью, мужик. Лет пятнадцать некто был во бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: отбить помещикам всех беглых сверх срока давности. Цыгана взяли подо Воронежем, идеже симпатия крестьянствовал, равно вернули Волкову-старшему. Он заново было навострил лапти, – поймали, да велено было Цыгана бичевать кнутом сверх пощады равным образом иметь на тюрьме, – получай усадьбе а у Волкова, – а вроде кордуан подживет, вынув, на противоположный цепь ахать его кнутом а лишенный чего пощады равным образом ещё раз поддеть во тюрьму, так чтобы ему, плуту, вору, в будущем сновать было неповадно. Цыган токмо тем равно выручился, что-нибудь его отписали получи и распишись Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану равно пересел во его сани.

– Здорово.

– Ничего безвыгодный слышно?

– Хорошего примерно шиш безвыгодный слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил во лесу человека: царь, говорит, помирает.

милость Божия Артемич привстал на санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого но днесь царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, по образу мальчонку, Петра Алексеевича. А некто еле титьку бросил…

– Ну, парень! – Ивася нахлобучил колпак, тараньки побелели. – Ну, парень… Жди об эту пору боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, да ни плошки – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек таковой сказывал – взяться смуте… Может, пока что поживем, артос пожуем, вероятно – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи хлебогрызка да засмеялся, кашлянул сверху всё лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела вследствие дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек во косом свете. Большое малиновое солнцепек повисло во конце дороги по-над бугром, по-над высокими частоколами, крутыми кровлями равно дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка равным образом Цыган оставили коней почти высоких ворот. Над ними по-под двухскатной крышей – вид честного креста господня. Далее тянулся повсеместно всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся вслед окружность во калитке, сказал как бы положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, с воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел на щель, – свои. Проговорил: аминь, – равным образом стал раскрывать ворота.

Мужики завели лошадей изумительный двор. Стояли вне шапок, косясь получай слюдяные окошечки боярской избы. Туда, во хоромы, вело паперть не без; отвесный лестницей. Красивое крылечко резного дерева, связи луковицей. Выше крыльца – крыша над головой – шатром, со двумя полубочками, со золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – с могучих бревен. Готовил ее царь Волков, около кладовые на зимних равным образом летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – во кладовых у него одни мыши. А паперть – дай Отец Небесный иному князю: паперть богатое…

– Аверьян, на хрен дворянин нас вызывал из конями, – повинность, почто ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, синь порох пропал такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это паки коней ломать?..

– А что такое? слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – столкновение от кем? Смута?

– Не твоего равным образом отнюдь не мои ума дело. – Седой непобедимый поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов тьма тем привезли с целью вашего-то брата…

Аверьян, отнюдь не сгибая ног, поезжай во сторожку. В зимних сумерках тут и там корифей окошечко. Нагорожено всякого строения сверху дворе было целый ряд – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но целое более или менее сверх пользы. Дворовых холопей у Волкова было общем пятнадцать душ, безусловно да те перебивались от содержание бери квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, пан возили, да вместе с сего будто проживешь? Труд холопий. Говорили, как бы Васюра посылает одного во Москву шизовать получи и распишись паперти, – оный денег приносит. Да пара ходят вместе с коробами на Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А ведь основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка да Цыган, портик во сумерках получи дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего поджидать неоткуда. Конечно, отец с матерью рассказывают, заблаговременно получше было: безграмотный понравилось, ушел ко другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, вслед за тем равным образом живи. Велено питать Василия Волкова, – наравне хочешь, что-то около да корми. Все стали холопами. И прожидать надо: до сей времени тяжелее будет…

Завизжала что-то около дверь, до снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом обжечь соответственно гладкому заду эту девку, – убежала… Не торопясь распрягли. Пошли во дворницкую избу ночевать. Дворовые, личность восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами в соответствии с столу, – отыгрывали побратанец у друга копейки… Крик, спор, единовластно норовит втиснуть копейка вслед щеку, остальной рвет ему губы. Лодыри, да тем невыгодный менее – сытые!

В стороне, получи и распишись лавке сидел мальчугашка во длинной холщовой рубахе, во разбитых лаптях, – Алешка, родом Ивана Артемича. Осенью пришлось, из голоду, вслед за недоимку отказаться в пользу его боярину во вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, на мать. По вихрам как автор этих строк погляжу – бьют его здесь. Покосился Иваха для сына, экая досада стало, нуль неграмотный сказал. Алешка молча, подло поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора ваш покорный слуга хлебца безграмотный захватил. (Слукавил, – шмат питание был у него ради пазухой, на тряпице.) Ты уже расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину на уходим упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди вместо меня на Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Иоанн стал разуваться, да – бойкой скороговоркой, личиной дьявол веселый, сытый:

– Это, в чем дело? же, первый попавшийся день, ребята, у вам такое веселье? Ай, несомненно живете, умильно пьете…

Один, жердяй холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость кто именно тут, – нам выговаривать…

Иван, безграмотный дожидаясь, в некоторых случаях смажут в соответствии с уху, полез получи и распишись полати.

0

У Василия Волкова остался найтать свадебник – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный выходец дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, рядышком ко муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но объединение молодости малограмотный спалось. Жарко. Сидели нате лавке на одном исподнем. Беседовали во сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил приезжий степенно равно тихо, – тебе, Василий, покамест многие завидуют… А твоя милость влезь во мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны во отвод, бьются бери пустошах, у кого двушничек мужика, у кого трое, – накипь на бегах. Я, восьмой, новик, завтрашний день верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, тимение из лягушками… Как жить? А?

– Ныне во всем трудно. – Васильюшка перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их в ряду колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед мои за пределами Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал равно ночевал. А автор сих строк под своей смоковницей во лаптях ходим… К стыду олигодон привыкли. Не по части чести думать, а во вкусе живу быть… Отец во Поместном приказе не без; просьбами сполна молодчик расколотил: ныне вне доброго посула да безвыгодный попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да уже невыгодный берут – косоротятся… Просили я насчёт малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, цифра алтын, – чуть-чуть сии копейка собрали, – ну да сухих карасей пуд. Деньги-то симпатия взял, жаждущая чухло да пьяная, а карасей велел бери патио выкинуть… Иные, кто именно половчее, домогаются… Володька Чемоданов от челобитной по царя дошел, пара сельца ему на вечное владенье дано. А Володька, – всё-таки знают, во прошлую войну ото поляков сверх памяти бегал не без; поля, да папа его лещадь Смоленском три раза бегал из поля… Так, нежели их вслед сие наделов лишить, изо дворов набить прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали гавкать возьми дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы каковой взял нас нате службу – во Венецию, не в таком случае — не то во Рим, либо — либо на Вену… Ушел бы мы сверх оглядки… Василёк Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, круглым счетом автор брал ее читать… Все народы живут во богатстве, во довольстве, одни да мы из тобой нищие… Был не далее как на Москве, искал оружейника, послали меня держи Кукуй-слободу, для немцам… Ну, ась? ж, они безграмотный православные, – их Князь мира рассудит… А равно как вошел моя персона вслед ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, во огородах – цветы… Иду равным образом робею равно – дивно, неужели мнимый изумительный сне… Люди приветливые равным образом тем невыгодный менее шелковица же, возле из нами живут. И – богатство! Вотан Кукуй зажиточнее всей Москвы со пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять денежки нужны. – Михайла поглядел в босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже работа невыгодный наживочное. Покуда предварительно сотника доберешься, – горбик изломают. Недавно для отцу заезжал стременной изо царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: эрарий вслед двушничек от половиной лета доход задолжала стрелецким полкам. А наверное пошуми, – сажают после караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов нате близкие подмосковные вотчины, да после этого они работают во вкусе холопы… А вперед жаловаться, – челобитчиков били кнутом предварительно съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они вновь покажут…

– Слышно, говорят: который на боярской-то шубе, равно отнюдь не езди после Москву-реку.

– А который твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая бремя через даней, оброков, пошлин, – беги помимо оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, на Архангельске, во Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают вслед рубль, продают у нас после три… А наши купчишки ото жадности всего лишь третьяк гноят. Посадские через беспощадного тягла бегут кто именно на уезды, кто такой во дикую степь. Ныне прорубные деньга стали брать, ради проруби на речке… А гораздо идут деньги? Меньшиков рассказывал: Вася Васильевич Голицын чертог воздвиг сверху реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в середке – сладкий кожей…

Васюня поднял голову, посмотрел возьми Михайлу. Тот подобрал айда около лавку да также глядит в Василия. Только что-нибудь сидел спокойный персона – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, супермаркет подина ним заходила…

– Ты чего? – спросил Васильюшка тихо…

– На прошлой неделе подо селом Воробьевым вновь табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся вслед четки.) Суконной сотни купцы везли малиновый товар… Погорячились на Москву для ужину доехать, неграмотный доехали… Купчишко-то сам жив остался, донес. Кинулись изобличать разбойников, одни выжимки нашли, так точно равно те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, ваш покорный слуга после малограмотный был, через Меньшикова слыхал… (Он наклонился ко Василию.) Следочки-то, говорят, по прямой сверху Варварку привели, держи патио ко Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам не без; тобой однолетку…

– Спать требуется ложиться, отдыхать пора, – мрачно сказал Василий.

Михайла вновь прискорбно засмеялся:

– Ну, пошутили, ну-ка спать.

Легко поднялся из лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу на деревянную чашку да пил долго, поглядывая через края чашки нате Василия.

– Двадцать пятеро индивидуальность дворовых снаряжены саблями равным образом огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: пуще возраст неграмотный кормил, – только лишь выпускал в ночное время вслед за гульфик подыскивать добычи… Волки…

Михайла лег получай лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул почти голову, лупилки у него блестели.

– Доносить пойдешь возьми выше- разговор?

Васильюшка повесил четки, в молчании улегся внешне для сосновой стене, идеже проступала смола. Долго минуя ответил:

– Нет, далеко не донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая шоссе пошла кружить по мнению улицам, мимо высоких равным образом узких, во двойка жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – по сию пору выкидывалось получи улицу.

Алешка, держа вожжи, шел сбочку саней, идеже сидели трое холопов на бумажных, набитых паклей, военных колпаках да обильно стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах от высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег неграмотный хватило, одел их на тигелеи, добро бы равно робел, – равно как бы возьми смотру невыгодный стали его унижать равно ругать: невыгодный сообразно верстке-де пулемет показываешь, заворовался…

Васёна равно Михайла сидели во санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – на богатом чепраке равным образом персидском седле да Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, горланя равным образом хлеща в соответствии с лошадям, бог не обидел дворян равно детей боярских во дедовских кольчугах да латах, на новопошитых ферязях, на терликах, на турских кафтанах, – круглый повет съезжался бери Лубянскую площадь, бери смотр, для земельную верстку да переверстку. Люди, безвыездно поперед одного, смеялись, смотря получи Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – бери воронье спецкладбище ведешь? Гляди, отнюдь не дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – мерс приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали понтон сквозь Яузу, идеже получай крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью потом вслед за санями да обозами проехали за площади по белооблезлой стены не без; квадратными башнями равно пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на каждого надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут бери дыбы. Над воротами теплится неугасимая светильник на пороге темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – вроде токмо жив остался! Выехали получай Мясницкую… Вытирая убиение вместе с носа, симпатия глядел объединение сторонам: ох, ты!

Народ сплошным потоком валил повдоль узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили ради полы, со прохожих рвали шапки, – зазывали ко себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И старшие пятиглавые, да маленькие – получай перекрестках – крохотку на калитка человеку войти, а в глубине десятерым невыгодный повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие нате коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают ради ноги, гнусавя, заголяют организм на менструация равным образом дряни… Прохожим на паяльник безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, пойдемте служить, а в таком случае – калач закушу…» Тучи галок по-над церквушками…

Едва продрались из-за Лубянку, идеже толпились кучками по части всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья гула боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, длинный-предлинный душа вместе с длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, как король ли, мизерно ли вооруженный, единолично не ведь — не то со своими ратниками, равным образом скакал ко столу. Спешивался, кланялся вперегиб боярину да дьякам. Они осматривали снаряжение равно коней, прочитывали записи, – несть ли владенья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя следовать грудь, а иные, прося, плакали, что такое? целиком и полностью захудали возьми землишке да помирают голодной равно озябают студеной смертью.

Так, в области стародавнему обычаю, всякий годик преддверие весенними походами происходил фестиваль государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Васильюшка равно Михайла сели верхами. Цыганову да Алешкину лошадей распрягли, посадили бери них помимо седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, зачем лошадь-де за дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган только лишь ради стрежень схватился: «Куда коня-то мой угоняете? Боярин! Да милостивый!»… царь погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А когда-никогда возлюбленный отъехал, Цыган изругался очень равным образом по-матерному, бросил во тобоган воротник равно дугу равным образом лег сам, зарылся во солому из досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую во сани. Посидел, прозяб кроме шапки, на дрянный шубейке. Что ж – труд мужицкое, нужно терпеть. И внезапно потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный во заячьей шапке, с брюшком дядько не без; маленькими глазами. На животе у него, на лотке около ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился бери Алешку, приоткрыл из угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку ко пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки из-за щекой находились полденьги – полушка, – когда-когда уходил на холопы, подарила маточка получи и распишись горькое счастье. И вот досада денег, равно поддых разворачивает.

– Давай, что-то ли, – в самой резкой форме сказал Алешка. Купил пироги равно поел. Сроду такого малограмотный ел. А рано или поздно вернулся для саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся ко Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, во голове – незначительный звон. Сел было возьми отделение саней – плакать. Сорвался, стал направляться ко прохожим: «Вора неграмотный видали?..» Смеются. Что делать? Побежал чрез зона разыскивать боярина.

Волков сидел в коне, подбоченясь, – на медной шапке, получи титьки равным образом получи брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия безграмотный разведать – орел. Позади – верхами – неудовлетворительно холопа, в качестве кого бочки, во тегилеях, нате плечах – рогатины. Сами понимали: разве равным образом вояки! абсурднее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя прежде жалости, Алешка стал сказывать про беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – батя выпорет. А сбрую зачинатель новую невыгодный справит, – моя персона его выпорю. Пошел, безграмотный вертись на пороге конем!

Тут его выкрикнул продолговатый дьяк, махая бумагой. Волков из места вскачь, равно вслед за ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали ко Никольским воротам, идеже у стола, во горлатной шапке да на двух шубах – бархатной равным образом сверх – нагольной, бараньей, – сидел гроза чего дворянин Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж нынче делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка втихомолку голосил, бредя объединение площади. Его окликнул, схватил ради плечо Михайла Тыртов, нагнулся не без; коня.

– Алешка, – сказал, равным образом у самого – слезы, да уста трясутся, – Алешка, для того бога беги для Тверским воротам, – спросишь, идеже баз Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, равным образом Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы спирт ми в с утра до ночи какого ни сверху питаться коня – показаться. Запомнишь? Скажи – моя особа отслужу… За коня ми как например человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а симпатия откажет? – спросил Алешка.

– В землю соответственно закорки тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, слабо было сказано.

Михайла промерз на седле, малограмотный евши огулом день… Солнце клонилось на морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, равным образом сообразно всей Москве в звонницах да колокольнях начали злословить для вечерне. Мимо проехал медленный Васёна Волков, неприветливо потупив голову. Алешка совершенно отнюдь не шел. Он в такой мере да далеко не пришел совсем.

0

В низкой, пламенно натопленной палате лампады озаряли от земли не видать арка да темную список для нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, бери широкой лавке, уйдя хилым веточка во лебяжьи перины, умирал агамемнон Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут равно пухли ноги. Сегодня симпатия отнюдь не был в силах торчать заутрени, присел получи стульчик, правда равным образом свалился. Кинулись – через силу бьется сердце. Положили около образа. От воды у него уходим раздуло, в духе бревна, равным образом чрево выходит пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, да монарх затих, – стал бесшумно отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно минута возлюбленный нечто шептал, далеко не могли разгадать – что? Немец нагнулся для его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился на царском шепоте октаметр Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, фараон был лишенный чего памяти…

Сейчас инда его дыхания отнюдь не было слышно. У заиндевелого окна, идеже на круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел получи и распишись раскладном итальянском стуле праотец Иоаким, нетерпимый равным образом восковой, во черной мантии равно клобуке вместе с белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно равным образом неподвижно, что призрак смерти. У стены в стороне стояла гера Марфонька Матвеевна, – чрез пары слез глядела туда, идеже с груды перин виднелся миниатюрный лбишко равным образом вытянувшийся украшение лица умирающего мужа. Царице всего делов было семнадцать лет, взяли ее кайфовый фаланстер изо бедной семьи Апраксиных ради красоту. Два лишь месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло через слез. Она лишь только всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – реветь благим матом боялась.

В другом конце палаты, на сумраке подина сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья равным образом ближние бояре: Иванюха Максимович Языков – маленький, во хорошем теле, добрый, сладкий, единица великой ловкости да сложный проникатель дворцовых обхождений; скучный да благостный старец, книжник, стержневой кубикуларий – Алекс Тимофеевич Лихачев равным образом нахарар Василей Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка из проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, во польском кунтуше равным образом во мягких сапожках держи крутых каблуках, – король роста был среднего.

Синие глазищи его блестели возбужденно. Час был решительный, – требуется сказывать нового царя. Кого? Петра либо — либо Ивана? Сына Нарышкиной либо сына Милославской? Оба вновь несмышленые мальчишки, следовать обоими мощь – во родне. камень – горяч умом, крепок телесно, Иваха – слабоумный, больной, вей изо него веревки… Что предпочесть? Кого?

царь Васильевич становился неудачно для двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – во соседней тронной палате гудели бояре. С утра, далеко не пивши, неграмотный евши, прели во шубах, – Нарышкины вместе с товарищи равным образом Милославские не без; товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – теперича черт знает кто изо них поднимется наверх, кто-нибудь полетит во ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал царь Васильевич и, подойдя для Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, Иванюха Максимович, всё-таки ж поспрошал патриарха, – он-то следовать кого?

Курчавый, здорово закрывшийся русым волосом Языков румяно, елейно улыбнулся, смотря внизу вверх, – ото жары запотел, очко розовым маслом:

– И индрик равно пишущий сии строки твоего болтология ждем, князюшка… А мы-то на правах якобы решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, оглядка кладя белую руку бери бороду.

– Разбиваться нельзя, Васильюшка Васильевич, во оный огромный час. Мы приблизительно размыслили: Ивану бытовать царем трудно, непрочно, – хил. Нам моченька нужна.

Васёна Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, ась? удаваться без дальних разговоров опасно.

– Будь так, – сказал, – оказываться царем Петру.

Поднял синие глаза, да внезапно они вздрогнули равным образом заволоклись нежно. Он глядел держи вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, что подобало бы девице, – возлюбленная вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, безвыгодный застегнутого сверху полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами равно румянами бери некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка на кости, коренастая, крепкая, из большенный головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, плотный клюв казались малограмотный девичьими, – мужскими. Она глядела для Василия Васильевича и, видимо, поняла – по части нежели дьявол только лишь в чем дело? говорил равным образом что такое? ответил.

Ноздри ее надменно задрожали. Она повернулась ко постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их равным образом опустилась получи и распишись ковер, прижала лобик ко постели. Патриах поднял голову, безжизненный мнение его уставился сверху потылица Софьи, получай ее упавшие косы. Все, кто такой был на палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся равно бесконечно глядел держи царя. Отмахнул черные рукава и, королем осенив его крестом, начал заглядывать отходную.

премудрость схватилась следовать выя равно закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Марфонька Матвеевна упала лицом вниз в лавку. К ней подошел старший кровник ее, Федор Матвеевич Апраксин, оглобля да тучный, во шубе давно пят, – стал отглаживать царицу по мнению спине. К патриарху подбежал Языков, припал да потянул после руку. Патриарх, Языков, Лихачев да Голицын аллегро вышли во тронную палату. Бояре толпой двинулись ко ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, не принимая во внимание стыда выкатывая глаза: «Что, давай что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился со миром… Бояре, поплачем…

Его никак не слушали, – теснясь, пихаясь во дверях, бояре спешили для умершему, падали бери колени, ударялись лбом относительно сумах и, приподнявшись, целовали уж сложенные его восковые руки. От духоты начали раскалываться равно меркнуть лампады. Софью увели. Василей Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Петр равным образом Боря Алексеевичи, черный, бровастый, опасный видом государь Иаков Долгорукий равным образом братья его Лука, Борюля равным образом Григорий. Иаков сказал:

– У нас ножи взяты равным образом панцири подо платьем… Что ж, голосить Петра?

– Идите держи крыльцо, ко народу. Туда зачинатель выйдет, после этого равно крикнем… А станут шуметь Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через период сан вышел держи Красное паперть и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому с царевичей бытийствовать держи царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его апатический вселенная мерцал нате куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И снова хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На речь кинулись люди, равно спирт затих, равным образом звонче закричали на толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двоечка цепных кобеля рванулись получай Алешку, задохнулись с злобы. Девчонка из болячками держи губах, на накинутой для голову шубейке, велела ему вышагивать объединение обмерзлой лестнице наверх, во горницу, хозяйка хихикнула ни для чему, шмыгнула около крыльцо, на подклеть, идеже во темноте горели валежник на печи.

Алешка, поднимаясь согласно лестнице, слушал, по образу кто-нибудь наплаву кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым отсюдова неграмотный уйти…» Ухватился после обструганную чурочку в веревке, – насилу оторвал ото косяков забухшую дверь. В носишко ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели два – батюшка не без; косицей, масть бородушка – веником, да низенький, рябой, из вострым носом.

– Вгоняй ему ума на задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, ожирелый человек, во малиновой рубахе распояской, зажав в лоне колен кого-то, хлестал его ремнем согласно голому заду. Исполосованный, худощавый сиденье вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал бери Алешку голыми веками. Поп разинул немаленький рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный куверта обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, из бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся на дверь, скрылся. Тогда Алешка, наравне было приказано, повалился во циркули равно три раза стукнулся лбом. Грузный особа поднял его после шиворот, приблизил ко своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать про Тыртова. У медного человека надувались жилы, – нуль безвыгодный понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость ради конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда красновато-желтый душа донельзя схватил его вслед за волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою портун равным образом швырнул Алешку из обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь на дверях, вроде бык, Данила Меньшиков вернулся для столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, детище читал, твоя милость нюхать должен, – загудел он, – дитя у меня с рук отбился… Заворовался вконец, блядский выкидыш. Убить мне, что такое? ли, его? Как согласно писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию достаточно так: казни сына с юности его, да покоит тя получи осень жизни твою. И безграмотный ослабляй, бия младенца; аще ибо жезлом биеши его, малограмотный умрет, хотя здоровее будет; учащай ему раны – ибо душу избавляеши через смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, мы его снова позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни бадняк – так хуже. Дети с рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское доход соответственно неудовлетворительно возраст малограмотный плочено… Жрать незачем стало… Стрельцы грозятся Москву со четырех концов поджечь… Шатание великое во народе… Скоро постоянно пропадем…

Рябой, востроносенький гелертер Хома Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона да проведенной им на 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) мир жила… Новой веры нет… Дети на грехе рождаются, – как например его накануне смерти бей, почто ж изо того: во нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо минуя пастыря, хлеба сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься доза Христову обольстить да на жертву от собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, смрад еси, бобик еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул в соответствии с столу.

– Никонианские попы ну да протопопы во шелковых рясах ходят, с сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал священнослужитель Филька.

Фомушка Подщипаев, выждав, в отдельных случаях кончат браниться, проговорил опять:

– И что до сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, на правах жил Мелхиседек во чаще сооружение получи и распишись злополучье Фаворской. Ел семя древес да наместо пития росу лизал. Прямой был священник, неграмотный искал ренских да романеи, равно водок, да вин процеженных, да пива от кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, равно как Мелхиседек жил. На вороных во каретах безграмотный тешился, ездя. Да единаче равным образом был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, ась? батл бери воде, сидя на карете получи и распишись подушке, расчесав волосы, зачем девка, несомненно равно едешь, выставя рожу, в соответствии с площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И неграмотный видал твоя милость равно неграмотный знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, попик Филька затряс щеками, засмеялся. Данила снова налил. Выпили.

– Стрельцы олигодон никонианские книги рвут равным образом вон мечут, – сказал он. – Дал бы Царь славы – стрельцы вслед за старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел великий стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился сверху угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие конъюнктура делаются наверху, ваша сестра отнюдь не знаете?.. Царь помер… Нарышкины со Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, экий малограмотный ждали… Все на кабалу пойдем ко боярам ей-ей ко никонианам…

0

Турманом скатился Алешка от лестницы во сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И далеко не разорвали… Вот что-то около чудо, – Отец Небесный спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой бог знает кто присел, потыкал пальцем на голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал единственный глаз. Кобели близ заново зарычали. Около Алешки присел для корточки вчерашний мальчик, – кого токмо ась? пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – так наклонит голову для одному плечу, в таком случае для другому. Луна за крыши сарая светила ему получи большеглазое лицо. Ох, следует быть, живой мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А безвыгодный пойдешь, гляди, автор этих строк тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка ясно прилег. И ещё раз они смотрели корешок для друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – невыгодный надо… Я тебе ни ложки неграмотный сделал… Я пойду…

– А куда ни на есть пойдешь-то?

– Сам безвыгодный знаю куда… Меня обещались на землю вколотить объединение плечи… И в домашних условиях меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал во вечное, ныне малограмотный порет. Дворовые, конечно, бьют. А нет-нет да и на флэту жил, – конечно, пороли…

– Ты что-нибудь а – беглый?

– Нет еще… А тебя по образу зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька от случая к случаю банан раза, а если три раза бери день-деньской порет. У меня получай заднице одни прах остались, птица до этого времени содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, аюшки? ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали во подклеть, идеже только что Алешка видел жар во печи. Тут было тепло, сухо, разило горячим хлебом, горела сальная свечка на железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы из сего места отнюдь не ушел.

– Васёнка, тятьке ни ложки безграмотный говори, – стриженая девка косы заплетает сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли получи и распишись печь, занимавшую половину подклети. Там во темноте чьи-то зенки смотрели безвыгодный мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась во самую глубь, вслед трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня мачка померла. Тятька сообразно всё-таки бытие пьяный, выдавать замуж хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а в таком разе душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка после трубой шмыгнула.

– То-то равно автор говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, не без; медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем из цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А в таком случае наймемся для купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу не возбраняется медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – некто их ловит, дьявол научит… Ты будешь медведя водить, а ваш покорнейший слуга – петь, плясать… Я всё-таки песни знаю. А выплясывать злее меня перевелся держи Москве.

Девочка следовать трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее во бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, наша сестра ее из внешне равным образом возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – возлюбленная дура, дура, а перед грибов склонность бойкая… Сейчас я щей похлебаем, меня позовут ввысь молитвы читать, позднее пороть. Потом пишущий эти строки вернусь. Лягем спать. А с грехом пополам огонь побежим на Китай-город, после Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там очищать знакомые. Я бы издревле убежал, товарища безграмотный находилось…

– Купца бы найти, подрядиться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный напев Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке целесообразно низенькая избушка на цифра окон, от коньками равно петухами, – погребок – царский кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота всеобъемлюще раскрыты, – входи который хочет. На дворе нате желтых через мочи сугробах, бери навозе валяются пьяные, – у кого во деньги разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней равно купецких, от расписными задками, саней стоят у ворот равным образом бери дворе.

В избе ради прилавком – жестокий продавец из черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады хуй черными ликами. У стен – лавки, длинненький стол. За перегородкой – вторая, чистая светелка в целях купечества. Туда коли сунется ярыжка тот или другой или — или дупель посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – никак не послушаешь по доброй воле – возьмет с тыла следовать порточки равно выбьет одним зараз изо кабака.

Там, закачаешься второстепенный палате, – респектабельный разговор, купечество пьет эль имбирное, знойный сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют объединение рукам. Толкуют об делах, – положение ныне такие, который на затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, исключительно плати. Казна строга. Денег вышел – снимай шубу. А вполне смертный пропился, – продавец мигнет подьячему, оный сядет не без; краю стола, – из-за ухом гусиное перо, бери шее чернильница, – да чтоб моя особа тебя не видел строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе мудрый подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость произвольный на государев кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне беспробудно полегче стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое наливка на оловянную кружку. – Ныне кореш следовать тобой придет, родной иначе говоря новобрачная прибежит, уведет, временно душу далеко не пропил. Ныне ты да я таких отпускаем, после последним неграмотный гонимся. Иди от богом. А подле покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет некоторый дружок уводить пьяного, воеже дьявол концевой деньги отнюдь не пропил… Стой… Убыток казне… И сей деньги казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, кто именно беспробудно отговаривает, хватают да – во Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку да правую ногу да бросают для лед… Пейте, соколы, пейте, шиш малограмотный бойтесь, ныне руки, шлепанцы далеко не рубим…

00

Сегодня у кабака люди лез корешок получи и распишись друга, заглядывал на окошки. На дворе, для крыльце невыгодный протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, во кабаке, на чистой избе стояли стрельцы да гостинодворцы. В тесноте надышали, – со окошек лило ручьями. Стрельцы привели во избу полуживого человека, – возлюбленный лежал бери полу равно стонал, надрывая душу. Одежда изорвана во клочья, пикния сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – до сей времени разбито.

Стрельцы, указывая сверху него, кричали:

– И из вами так но лихо будет…

– Дремлете? А они в Кукуе никак не дремлют…

– Ребята, следовать сколько немцы бьют наших?

– Хорошо, ты да я шли мимо, вступились… Убили бы его давно смерти…

– При покойном царе будто такие обстоятельства бывали? Разве наших давали во обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам вместе с поклоном:

– По бедности ко вас пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам итак некуда со женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам малограмотный изволь следующий год. Полковники нас замучили сверху надсадной работе. А пребывать из чего? Торговать во городе нам никак не дают, а во слободах тесно… Немцы во всем завладели. Ныне олигодон равным образом долгунец равным образом пряжу возьми корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, держи Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков дешёвый расхватать малограмотный хотят, а спрашивают немецкие… Жить из чего можно заключить никак не можно… А безвыгодный вступитесь вслед за нас, стрельцов, равным образом вы, купцы, пропадете… Нарышкины давно царской казны дорвались… Жаждут… Ждите ныне таких пошлин равным образом даней, – до сей времени животы отдадите… Да ждите в Москву куда ему того – боярина Матвеева, – с ссылки едет… У него злоба одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны болтология стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, ради кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж равно правду будто стрельцы. Плохо из чего явствует жить, со каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – так новая беда: плати, выкладывай монета на прорву… Кому пожалуешься, который защитит? Верхние бояре? Они одно знают – получать денюжка на казну, а на правах сии денюжка снискивать – им по сию пору равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги нате Москве.

В круг, стоявший подле избитого, пролез купчина, вертя пальцами на серебряных перстнях.

– Мы, ведь глотать Воробьевы, – сказал, – привезли в ярмарку на Архангельск шелку-сырца. И у нас, в таком случае глотать немцы, – сговорились посередь собой, – того шелку неграмотный купили ни нате алтын. И начальник ихний, ведь очищать тевтон Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, что-нибудь московские купчишки у нас получи правеже настоятся после долги, ага равно отныне заставим их, в таком случае снедать нас, московских, барышничать одними лаптями…

Гул поезжай сообразно избе… Стрельцы: «А я ась? вы говорим! Да равным образом лаптей живо отнюдь не будет!» Молодой купчик данный богами Жигулин выскочил на круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я из Поморья, – сказал бойко, – ездил ради ворванью. А на правах приехал, из тем да уехал – от пустыми возами. Иноземцы, Макселин истинно Биркопов, у поморов получи и распишись цифра планирование будущий совершенно ворванье тук откупили. И до сей времени поморцы на суше и на море у них во долгах. Иноземцы берут у них секрет соответственно четвертая цены, а без участия себя никому изменять неграмотный велят. И поморцы обнищали, да во рой медянка неграмотный ходят бичевать зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, получи полуночь да пошевеливай недостает теперь…

Стрельцы снова закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился из-за саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай число – со полковниками расправиться… А позднее равно по бояр доберемся… Ударим звон до Москве. Все посады вслед нас. Вы исключительно нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, почесали дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равным образом поволокли его изо избы, распихивая народ, возьми Красную эспланада – показывать.

Гостинодворцы остались во избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им лишаться чего нечего… А отнюдь не свяжешься – безвыездно равняется бояре проглотят…

01

Алексашку для оный раз, за вечерней, выдрали сверх пощады, – чуть-чуть приполз на подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему в ошев каши вместе с молоком. Очень его жалел: «Эх ты, как бы тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка на жарком месте у трубы, равным образом – отошел, разговорился:

– Этакого отца бери колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми поэтапно деревянного масла вслед за образами, – аз многогрешный задницу помажу, для утру подсохнет, в этом случае равно уйдем… Домой неграмотный вернусь, даже на канаве сдохнуть…

Всю найт шумела мокропогодица вслед за бревенчатой стеной. Выли на кузнечный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка неслышно плакала.

Алешке приснилась мать, – целесообразно на дыму среди избы да плачет, неграмотный зажмуривая глаз, да совершенно для голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался закачаешься сне.

Чуть земля Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню да вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, капли близко, начало туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные получи Никта ото бродяг равно воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок захватывать места нате папертях. По Воздвиженке гнали в соответствии с привозной дороге орущий зверюга – получай поение держи речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли до самого круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал во бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут айда сторожко, тогда правитель недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, согласно кучам золы равно мусора они добрались прежде Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал углублённый ров. Торчали там и тут гнилые сваи с снесенных не далее как водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – до двушничек столба со перекладиной. На одной висел продолжительный личность на лаптях, со закрученными взад локтями. Опущенное лик его исклевано птицами.

– А иди для черту до этих пор двое, – сказал Алексашка: в рву сверху дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, кайфовый в качестве кого их…

Вся район через Иверской поперед белого, сверху синем цоколе, из синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная стезя вилась по части ней для Спасским воротам. Над ними, по-над раскоряченным золотым орлом, кружилась облако ворон, вопия по-весеннему. Стрелки сверху черных часах дошли прежде восьми, заморская маком заиграла держи колоколах. Алешка стащил набалдашник равным образом начал осенять себя крестным знамением держи башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а в таком случае пока что нас увидят…

– Со мной нисколько отнюдь не бойся, дурень.

Они пойдемте чрез площадь. По пирушка ее стороне близко громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы уж снимали вместе с дверей замки, вывешивали бери шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял лишенный чего внимания, – дадут ли до затылку, обругают: вплоть до сумме ему было дело. Лез чрез толпу ко лавкам, заговаривал не без; купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, чуть-чуть вслед за ним поспевал. Увидев толстую женщину во суконной шубе, во лисьей шапке через платка, Алексашка заволочил ногу, пополз для купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка со го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула изо привешенного по-под животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали расхватать пироги, не я горячий, для меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной безвыгодный пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу по сию пору подваливало. Одни шли зыркнуть нате людей, послушать, что-то говорят, кое-кто – погордиться обновой, некоторые люди – стянуть, который плохо лежит. В проулке, идеже возьми снегу, в качестве кого кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали раса цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого литоринх посадили получи стоймя стоящее полено, надели получай голову горшок, стригли. Больше общем шуму было на нитошном ряду. Здесь бабы кричали, в качестве кого сверху пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, всяк пошивной приклад. Алешка, с намерением безвыгодный пропасть, держался следовать Алексашкин кушак.

Когда вновь вышли для площади, – черт знает кто пробежал, про несколько закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли получи руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они для постоянно стороны, – глядите, что такое? из купцом сделали…

Этого человека положили на чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши для них, стал барабанить по сию пору про так же: в качестве кого немцы в области злобе убили насилу-насилу отнюдь не перед смерти доброго купца да в духе верхние бояре лихо всю Москву продадут возьми откуп иноземцам… Алексашка вместе с Алешкой пробрались ко самым саням.

Алешка, севши для корточки, за единый вздох признал на избитом того самого, пухлого, от маленькими глазками, во заячьей шапке, посадского, кто именно бери Лубянке продал ему двуха подовых пирога. От него ударяло в нос водкой. Стонать некто устал. Лежа возьми боку, мордой на соломе, токмо повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам равным образом народу. Стрельцы нашептывали во толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот в соответствии с санному следу скакали двоечка веадника. Передний – на стрелецком клюквенном кафтане, во заломленном колпаке. Кривая сабелька его, усыпанная алмазами, билась до бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, возлюбленный врезался во толпу. Испуганные растопырки схватили коня по-под уздцы. Всадник амором прут головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, со запавшими глазами, не без; жесткой бородкой… Это был Тараруй, – в качестве кого прозвали его на Москве, – конек Ивася Андреевич Хованский, воевода, болярин древней регулы равно огромный противник худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, ась? спирт на стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, вместе с нами, Ивася Андреевич! – да побежали для нему.

Другой, подъехавший безграмотный приблизительно шибко, был Васюня Васильевич Голицын. Похлопывая коня согласно шее, некто спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вы обидел, следовать что? Говорите, говорите, ты да я об людях с утра до ночи равным образом Никс душой болеем… А так владыка увидел вы сверху, испужался согласно малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели возьми его парчовую шубу, – полМосквы позволительно справить ради такую шубу, – глядели в самоцветные перстни получай его руке, аюшки? похлопывала коня, – жар брызгал с перстней. Люди пятились, нисколько отнюдь не отвечали. Усмехаясь, Вася Васильевич подъехал равно стал стремечко что касается стремена со Хованским.

– Отдайте нам на пакши полковников, наша сестра самочки их рассудим, книзу головой со колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре вверху думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал во седле, ото натуги побагровел, гортанный гик его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, на каком вас у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Всемогущий знает какого царя. Не моя персона его кричал… И увидите: отнюдь не только лишь денег, а равно корму вас неграмотный дадут… И сидеть будете в качестве кого холопы… И ребята ваши пойдут во вечную неволю для Нарышкиным… Хуже того… Продадут да вам равным образом нас всех чужеземцам… Москву сгубят равно веру православную искоренят… Эх, была кацапка сила, безусловно идеже она!

Тут поголовно нация где-то очень закричал, зачем Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая по части саням, свистал на двушник пальца. И рассоединить не возбраняется было только, по образу Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда из-за реку во полки, после этого будем говорить…

02

На площади остались лишь только распряженные буер ей-ей Алешка из Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел в объезд припухлыми щелками равно до второго пришествия отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – да мы вместе с тобой тебя до самого дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был снова далеко не во своем уме. Мальчики повели его, спирт бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек равно кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли следовать реку, ко Серпуховским воротам. По дороге узнали, во вкусе его зовут: Федька Заяц. Двор у него получи и распишись посаде был небольшой, нате огороде – одно брус не без; грачиными гнездами, только пролив равно дом – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, при случае увидел частный двор, – смотри они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая женщина вместе с вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, равным образом Алексашка со Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было возлюбленный ко ним, хотя махнул рукой да сделай так на избу. Сел бери покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – всегда рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал спирт извилистый бабе. – Кто бил, вслед за что, безвыгодный помню. Дай чистое надеть. – И беспричинно заорал, застучал касательно лавку: – Баню затопи, ваш покорный слуга тебе приказываю, диаграмма собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе ко печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили вас меня, ребята. Теперь – ась? хотите, просите… Тело мое всё-таки избитое, ребра целого нет… Куда моя особа теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А опять-таки профессия далеко не ждет…

Алексашка опять двадцать пять подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам паршивый отнюдь не надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз во баню, мальчики залезли для печь.

– Завтра пойдем взамен него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной малограмотный пропадешь.

Чуть сияние гипербола женушка заладила каменка тестяные шишки, левашники, перепечи равно подовые пироги – постные вместе с горохом, репой, солеными грибами, да скоромные – из зайчатиной, вместе с мясом, со лапшой. Федька Заяц стонал сверху лавке лещадь тулупом, – невыгодный был в состоянии обладать ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал для баз из-за водой, после дровами, выносил золу, помои, послал Алешку насытить Зайцеву скотину: на руках у него однако круглым счетом да горело, равно безвыездно – вместе с шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя вместе с пирогами возьми базар… Так фактически уйдешь от деньгами-то, уворуешь… Больно уже расторопен…

Тогда Алексашка стал ласкать тельный крест, что такое? денег отнюдь не украдет, снял со стены сороковуха святителей равно целовал икону. Ничего безвыгодный поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила во лотки перед барахло двум сотни пирогов. Алексашка из Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки вслед за корсет и, взяв лотки, идемте со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, лично со жара, – гулко кричал Алексашка, поглядывая сверху прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, возлюбленный приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, на Кремле покупали, так точно за шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка в свой черед покрикивал со приговором. Не успели достигнуть перед реки, в духе пришлось вернуться ради новым товаром.

– Вас, ребята, ми Всемогущий послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался по мнению Москве: ни службы, ни денег. Тогда получай Лубянской площади дьяки надо ним над-смеялись. Земли, мужиков никак не дали. Князь Ромодановский ругал его равно срамил, велел пожаловать получи иной год, хотя сейчас лишенный чего воровства – сверху по своей охоте коне.

С площади дьявол поехал найтать во харчевню. По пути встретил старшего брата, равным образом оный ругал его из-за злосчастье равным образом отнял мерина. Не догадался отобрать саблю равно устарелый пояс, полосатого шелка вместе с серебряными бляхами. В оный а вечор во харчевне, разгорячась через водки со чесноком, Михайла заложил у целовальника равно саблю равным образом пояс.

К Михайле прилипли пара бойких москвичей, – одинокий сказался купеческим сыном, новый подьячим, – а именно немудрено – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, чмокнуть на губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его на погреб ко одному греку – смолить махра изо коровьих рогов, налитых водой: накуривались вплоть до морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили во царскую мыльню – баню чтобы народа держи Москве-реке, – малограмотный столько париться, сколь поглядеть, посмеяться, когда-когда во универсальный холл изо облаков два выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, неграмотный горше табаку.

Уговаривали пожениться для сводне – потворенной бабе. Но Михайла по мнению юности уже робел запретного. Вспомнил, наравне отец, бывало, со временем вечерни, сняв пальцами куш со свечи, раскрывал старинную книгу на коже из медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу равно читал что до женах:

«Что очищать жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, да высокими очами мигающа, ногами играюща, счета тем уязвляюща, равным образом горячность бесчеловечный во членах возгорающа… Что вкушать жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, обольщение адский, уговаривание дьявола…»

Как туточки безвыгодный заробеть! Однажды завели его для Покровским воротам на кабак. Не успели сесть, – по поводу рогожной занавески выскочила низенькая бой-девка со распущенными волосами: брови намазаны черным-черно – с переносья давно висков, бельма круглые, лопухи длинные, ланиты натерты свеклой до самого синевы. Сбросила от себя лоскутное конверт и, голая, жирная, белая, азы подтанцовывать подле Михайлы, – привлекать в таком случае одной, в таком случае видоизмененный рукой, на медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась возлюбленная ему бесовкой, – перед того страшна, – по ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, букли зашевелились, крикнул дико, замахнулся получай девку и, далеко не ударив, выскочил возьми улицу.

Желтый ранневесенний заход солнца меркнул на дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок почти сапогом. За сизой холоп башней вместе с железным флажком, по причине острой кровли лезет месячный сковородка – медно-красный, – блестит Михайле на лицо… Страшно… Постукивают зубы, свежесть на груди… Завизжала дверка кабака, равно бери крыльце – белой тенью раскорячилась та но девка.

– Чего боишься, ступай назад, миленький.

Михайла кинулся струить приманка воды убирайтесь безо памяти.

Деньги бойко кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея по отношению съеденном равно выпитом, в отношении виденном равным образом нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться во место для отцу равно вздумалось невыгодный хотелось.

Наконец вспомнил про сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, да постучался для нему кайфовый двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда на шапке сверху крылечко прешь!» – сам сорвал не без; Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных соответственно лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, по образу пряник, подлеток на атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло глядючи во глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое занятие предварительно боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, нерасторопно ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – невыгодный гордые. Отрок вторично явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел во крестовую палату. Заробев, прилежно перекрестился в угол, идеже образа завешены парчовым застенком не без; золотыми кружевами. Покосился, – вишь они равно как живут, богатые. Что ради хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры да коврики – пестрота. Бархатные налавочники сверху лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки да ларцы, покрытые шелком равно бархатом. Любую такую покрышку – бери зипунок тож возьми ферязь, да изумительный сне неграмотный приснится… Против окон – деревянная бельведер от часами, получи и распишись ней – лопух слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, на ногах во дверях. Михайла подошел ко нему, поклонился – пальцами по ковра. Степка на возражение кивнул. Все же, безграмотный в качестве кого холопу, а как бы дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, бай гостем.

Он сел, играя тростью. Сел равным образом Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, не принимая во внимание бровей, вежды красные, нюхалка – кривоватый, бери маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равным образом такому – богатство», – подумал Михайла равно униженно, в духе пригоже убогому, стал бубнить про неудачи, про бедность, заевшую его зеленый век.

– Степан Семеныч, ради бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, куда ни на есть голову приклонить… Хоть во лавра иди… Хоть возьми большую поди от кистенем… – Степка присутствие сих словах отдернул голову ко стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла равным образом виду невыгодный подал, – сказал про кистень мнимый так, до скудоумию… – Степура Семеныч, чай сил свыше кто в отсутствии выносить нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка от недоброй усмешкой водил концом трости за крылатому зверю сверху ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много глотать способов на умного, а к дураков постоянно торба истинно тюрьма… Вон, на худой конец бы оный а Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Лёня Пусторослев без году неделю усадьбу добрую оттягал на Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да в духе ухватиться-то из-за такое мастерство – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, согласен равным образом оговори того помещика. Все эдак делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи получи копейку у площадного подьячего да настрочи донос…

– Да на нежели оговаривать-то? На что-то донос?

– Молод ты, Миша, секрет пока что никак не бросил пить… Вон, Левка Пусторослев езжай для Чижову получи и распишись именины, истинно отнюдь не столько пил, как много слушал, а когда-никогда надо, да поддакивал… Старик Чижов равным образом брякни из-за столом: «Дай-де Небо великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а ведь говорят, сколько ему равно предварительно разговенья отнюдь не дожить, во Кремле-де прошлою в ночное время кура петухом кричала»… Пусторослев неграмотный счастливо оставаться дурак, вскочил равным образом крикнул: «Слово да Дело!» – Всех гостей вместе с именинником – цап-царап – во веление Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, да так, сказаны Чижовым в государя поносные слова». Чижову грабли вывернули да – получай дыбу. И завертели занятие про куру, что такое? петухом кричала. Пусторослеву следовать верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – во Кашлык навечно. Вот что умные-то поступают… – Степка поднял для Михайлу немигающие, вроде у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов уже элементарнее сделал: донес, зачем хотели его у соседа возьми дворе прихлопнуть до самого смерти, а дьякам обещал от добычи третью часть. Сосед-то радешенек был да последнее отдать, с свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен аз многогрешный в области судам-то, Стефан Семеныч.

– А если бы да кабы твоя милость был опытный, ваш покорнейший слуга бы тебя отнюдь не учил… (Степка засмеялся вплоть до того зло, – Михайла отодвинулся, глядючи нате его частокол – мелкие, изъеденные.) По судам шагать нужен опыт… А в таком случае вероятно – равным образом лично попадешь бери дыбу… Так-то, Миша, вместе с сильным безвыгодный связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми без участия страха…

– Степан Семеныч, в качестве кого пишущий эти строки – не принимая во внимание страха…

– Помолчи, немотствовать выучивать надо… Я из тобой приветливо беседую, а знаешь, вроде у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул во ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя из-за белы руки, ну да держи дворишко – поиграть, как бы со мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, штифты мертвые. – Не пужайся, пишущий эти строки в данный момент вместе с утра шучу.

Михайла осторожненько поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, венок Семеныч, согласно глупости зачем преизбыток сказал.

– Лишнего никак не говорил, а смел неграмотный по части чину, безграмотный до месту, никак не в области роду, – колотун да животрепещуще ответил Степка. – Ну, Царь славы простит. В видоизмененный крат на сенях меня жди, а на палату позовут – упирайся, неграмотный ходи. Да заставлю сесть, – далеко не садись. И бить поклоны долженствует ми неграмотный большим поклоном, а во ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – целое а сломил себя, уничижительно стал рассыпаться в благодарностях из-за науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, полагается помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, человек понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла спешно сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, на харчевне? Ко ми ночлежничать приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, краги нарядные, а свое, худое, нонче спрячь. Боярыню одну должно ублаготворить.

– По этой части? – Михайла обильно залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь имущество ефимками… Есть одна болярыня знатная… Сидит получи и распишись коробах из казной, а нечистая сила ее свербит… Понял, Мишка? Будешь ступать во повиновении – между тем твое счастье… А заворуешься – велю обшить на яму для медведям, – равным образом костей невыгодный найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони равным образом похлопал. Вошел прошлый бесстыдный отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына на баню, выдай ему исподнего равно одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна Софьюшка вернулась через обедни, – устала. Выстояла днесь двум великопостные службы. Кушала черняшка темнокожий ей-ей капусту, равно в таком случае – чуть-чуть. Села бери папенькин стул, повывезенный по вине моря, возьми колени опустила на вышитом платочке просфору. Сту-лец данный только что по части ее приказу принесли изо Грановитой палаты. Вдова гера Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де да власть резво велит во светлицу ко себя приволочь»… Пускай серчает производительница Наталья.

Мартовское соль печет доска разноцветными лучами чрез частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, на правах на келье. Изразцовая со лежанками ошев печет натоплена. Вся утварь, лавки, пища покрыты холстами. Медленно вертится распределенный розами цифирьный лимб в стоячих часах. Задернут пеленою абстрактный шкапчик: грандиозный должность – никак не накануне книг, далеко не впредь до забав.

премудрость поставила уходим во суконных башмаках возьми скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась на дремоте. Весна, весна, бродит сообразно миру грех, пробирается, сладкий, на девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси нате окошках, вырубить пестрые лучи, – лень встать, сердце не лежит покликать девку. Еще поют во памяти напевы древнего благочестия, а молва муторно ловит, – невыгодный скрипнула ли половица, далеко не ну что такое? ж ли планета жизни моей, ах, неграмотный входит ли грех… «Ну, сколько ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, только лишь постукивает маятник. Много после этого было пролито слез. Не раз, бывало, металась Софьюшка средь сих стен… Кричи, изгрызи руки, – до этого времени непропорционально уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, сверху вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна портун – на монастырь.

Сколько их тогда – царевен – крикивало по мнению ночам во подушку дикими голосами, рвало бери себя косы, – ни одна душа невыгодный слыхал, отнюдь не видел. Сколько их прожило жизнь бесплодный, уснуло почти монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, на правах шалая птица, с девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И вселенная очей, Вася Васильевич прекрасный, невыгодный супружник тот или иной вместе с плетью равным образом сапожищами, – любезный со сладкими речами, любовник, елейный равным образом нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, нетуго замахала руками, как отгоняла его, равно улыбалась, отнюдь не раскрывая глаз, теплым лучам с окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. Софа вскинулась, пронзительно смотря получи дверь, как бы влетит без дальних слов на золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – ещё облокотилась по отношению ненасильственный подлокотник, опустила в ладоши лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь подина низкой притолокой, атас вошел Васильюшка Васильевич Голицын. Остановился лишенный чего слов. Соня где-то бы равным образом обхватила его, в качестве кого шуба морская, взволнованным телом. Но притворилась, который дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, равно почивает не без; улыбкой.

– Софья, – немножечко слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые рот приблизились, прижались сильно. София всколыхнулась, неизъяснимое охота все прошло до спине, горячей судорогой растаяло на широком тазу ее. Подняла цыпки – охватить руками Василия Васильевича следовать голову, равно оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, во пятницу-то…

Раскрыла умные ставни равным образом удивилась, во вкусе всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, что такое? спирт – нетерпелив. Покачала головой, все заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Иваша Михайлович согласен Ивасик Андреевич Хованский не без; великими вестями пришли ко тебе. Выйди. Дело неотложное…

Соня схватила его руки, прижала ко полной перси равно поцеловала их. Ресницы ее были влажны ото избытка любви. Подошла ко зеркальцу – поломать венец, равно несобранно скользнула соответственно своему отражению – некрасива, хотя фактически любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский да Ивасик Михайлович Милославский, царевнин дядище – широкоскулый, вместе с глазами-щелками, цельный потный, во новой, дарованной шубе, огулом поспеть кровью с сытости равным образом волнения. Софья, памяти подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иваша Михайлович вытянул сколько что бороду да уста – ближе приступиться мешало ему чрево.

– Матвеев сделано во Троице. (Зеленоватые зенки Софьи расширились.) Монахи его, в качестве кого царя, встречают… Мая двенадцатого прожидать его для Москве. Только почто прискакал из-под Троицы племяшок мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев задним числом обедни рядом во всех отношениях народе лаял да срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, держи царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят вот чертог прыгнуть… Только этому-де отнюдь не бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие рать разошлю согласно городам согласен возьми границы. Верхним боярам плоскости пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А ради малолетством его черт от ним правит мать, Наталья Кирилловна, равным образом не принимая во внимание того никак не умру, до того времени как приблизительно безвыездно далеко не сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову равным образом руки. Только вздрагивал крупнорогатый венец, да есть на что красиво посмотреть лидо шевелилась за спине. Василько Васильевич находился поодаль, на тени. Хованский грустно глядел около ноги, сказал:

– Сбудется, правда никак не то… Матвееву для Москве невыгодный быть…

– А невыгодно отличается от других, – покамест торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил возлюбленный да лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын из-за ценный верх хватается, присутствовать ему лишенный чего головы…»

Софи как черепаха обернулась, встретилась глазами со Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула на углу рта. Софьюшка поняла: решается его жизнь, изволь щебетанье что касается его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву возлюбленная сейчас… Проглотив волнение, премудрость спросила:

– А что-нибудь считается стрельцы?

Милославский засопел. Василёк Васильевич приятно уходи по мнению палате, заглядывая на двери, вернулся равным образом стал вслед за задом Софьи. Не сдержавшись, возлюбленная перебила начавшего передавать Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна краски возжаждала… С что такое? бы? Или по сию пору сызнова бесплодность свое никак не может забыть, – у отца из матерью на лаптях ходила… Все знают, в некоторых случаях Матвеев изо жалости ее взял для себя во палаты, а у нее равно рубашки безвыгодный было переменить… А теремов сродясь невыгодный знала, не без; мужиками вслед за одним столом винишко пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело рани столетие прожила, да вместе с покойным батюшкой да из Никоном-патриархом порядком шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – лично притча, игра природы какое-то – равно фасом равным образом повадкой нате отца никак не похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала цыпки для груди… – Я – девка, ми позор со вами апострофировать кого касательно государских делах… Но олигодон – даже если Наталья Кирилловна гости захотела, – хорошенького понемножку ей кровь… Либо во всех отношениях вас головы прочь, а автор этих строк во колодезь кинусь…

– Любо, приятно развесить уши такие слова, – проговорил царь Васильевич. – Ты, князенька милость Божия Андреевич, расскажи царевне, почто во полках творится…

– Кроме Стремянного, всегда армия из-за тебя, Соня Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый дата стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают во окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся близ этом слове Милославский, боязливо моргнул Василька Васильевич, а Софьюшка равно бровью далеко не повела…) Полковника Бухвостова так точно сотника Боборыкина, кои круто стали барабанить да унимать, стрельцы взвели получи колокольню равным образом сбили от того места наземь, равно кричали: «Любо, любо…» И приказов они настораживаться никак не хотят; на слободах, на Белом городе равным образом во Китае собираются во элементы равно мутят получай базарах народ, да ходят ко торговым баням, равно кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины согласен Матвеев, автор сих строк им шею свернем».

– Кричать они горласты, же нам смотреть надобно ото них великие дела. – Сонюша вытянулась, изломила брови. – Пусть невыгодный побоятся в копья вздуть Артамона Матвеева, Языкова да Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – совершенно семя… Мальчишку, щенка ее, сшибить малограмотный побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – премудрость за единый вздох сорвала вместе с пальцев постоянно перстни, зажав во кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – всегда им будет, ась? просят… И жалованье, равно земли, равным образом вольности… Пусть малограмотный заробеют, когда-когда надо. Скажи им: положим кричат меня для царство.

Милославский исключительно махал во перепуге руками возьми Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Вася Васильевич прикрыл зеницы ладонью, малограмотный разгадать зачем, – существовать может, невыгодный хотел, дай тебе возле этих словах увидали надменное мурло его…

06

Алексашка вместе с Алешкой отъелись получи и распишись пирогах из-за весну. Житье – скорее малограмотный надо. Разжирел равно Заяц, обленился: «Поработал со свое, сегодня вам не в службу в меня, ребята». Сидел общностный с утра до ночи в крыльце, глядючи для кур, получай воробьев. Полюбил снедать орехи. С лени да жиру начали поспеть ко нему мысли: «А беспричинно мальчишки утаивают деньги? Не может быть, с намерением безграмотный воровали взять хоть согласно малости».

Стал некто по части вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, карабкаться у них в области карманам равным образом вслед щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, весь думал: «Должен засранец таскать – раз в год по обещанию симпатия почти денег». Оставалось одно средство: испугать мальчишек.

Алексашка от Алешкой пришли как-то раз для ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал равно придрался, – дешевле пареных грибов никак не хватает… Украли! Где копейка? Взял, вместе с утра до этих пор вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку из-за хайбол равным образом начал смертным боем от приговором: присест за Алексашке, двуха – за Алешке. Отвозив мальчиков, велел вручать ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая глотка студнем, вместе с уксусом, из перцем, – вслед битого на современный день двух небитых дают… В людишки вы выведу, вьюноши, самочки далее благодарствую скажете.

Ел Заяц щишки со свининой, куриные пупки в меду из имбирем, лапшу из курой, жареное мясо. Молоко жрал со кашей. Кладя ложку бери гарантированный стол, тактично рыгал. Щеки у него дрожали через сытости, тараньки заплыли. Расстегнул пуговицу возьми портках:

– Бога будете после меня молить, чада мои дорогие… Я – благой человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, автор ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, во шары неграмотный глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел посредством битье, а с сего равно тем более уйду. Он в эту пору повадится драться, боров.

Страшно выходит Алешке метать сытую жизнь. Лучше, конечно, минуя битья! Да идеже но обнаружить такое луг нате свете, – до сей времени бьют. На печи тайком плакал. Но воспрещается а было откалываться через товарища. Наутро, взяв лотки вместе с пирогами, мальчики вышли возьми улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав ко солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а бери голове – предел с бересты, во косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы получи и распишись крышах щелкают соловьями, заманивают девок на рощи, возьми траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые не без; медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, как-никак что-то около – грабеж.

– Дура деревенская… А мзда нам черный платил? Хребет сверху него бесплатно двуха месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, со зайчатиной, двое – не без; жару, – грошик цена…

Все в большинстве случаев попадалось баб да девок после воротами, бери перекрестках толпился народ. Вот что есть мочи прошли стрельцы, звякая берды-шами, – люди расступился, глядючи бери них на страхе. Чем ближе ко Всехсвятскому мосту от Москву-реку, тем стрельцов да народу становилось больше. Весь берег, в качестве кого мухами, обсажен людьми, – лезли бери навозные кучи – смотреть сверху Кремль. В зеркальной воде, еле-еле колеблемой течением, тихонько отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен равно золотые купола кремлевских церквей, церковенок равным образом соборов. Но неспокойны были лай на народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов равным образом государева дворца, – во этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – уже безвыгодный знали. Стрельцы шумели, безграмотный переходя моста, охраняемого со кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие равным образом конные обитатели – детвора боярские, служившие подле государевой особе. Поверх белых кафтанов получай них навешаны из-за задом сверху медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, в духе со Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, что бес, вертелся близ моста. Пироги они не без; Алешкой целое сильно сбыли, лотки бросили. Не предварительно торговли. Жутко да весело. В толпе ведь здесь, так тама начинали орать люди. У всех накипело. Жить очертело около таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши получи кучу мусора равно снявши матрешка из лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то племя поднялся… Хлеба никак не было, соли безвыгодный было, денежки стали дешевы, серебряный-то целковый деньги переплавляла бери медный… Бояре экстравазат народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял от коня Алексея Михайловича равно рвал для нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили равным образом сожгли, бояр побили… И в Низу поднялся рыцарственный казачок Разин… И оказываться бы в этом случае воле, нация бы жил пикантно да богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – драть глотку горазд. И ныне сверх единодушия того, ребята, ждите, – плахи верно виселицы, одолеют вам бояре…

Слушали его, разинув рты… И до этого времени смутнее становилось равным образом жутче. Понимали только, ась? во Кремле руководящие круги нет, равно момент бы подходящее – покачнуть вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец для народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев чуточку аристократия во Москву въехал… Не знаете, почто ли, Матвеева? Покуда на Кремле бояре, без участия головы, лаялись товарищ от дружкой, – водиться до этих пор дозволено было… Теперь всамделишный император объявился, – возлюбленный вожжи подтянет… Данями, налогами приблизительно всех обложит, во вкусе покамест далеко не видали… Бунтовать должно нынче, будущие времена хорош поздно…

Кружились головы через таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, черепашьим шагом выраженный во реке, – седой, запретный, вероломный, совершенный золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И на фальцете – плавающие коршуны надо Кремлем…

Вдруг получи пирушка стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем держи снежно-белом коне, появился всадник. Его никак не пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, дьявол вздернул коня, вырвался, потерял шапку равно безумно помчался за плавучему мосту, – в кругу досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий буцефал взмахивал кучеряво гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался один-одинёшенек одинёхонек рангоут за скачущему. Врезавшись во толпу, симпатия вытянулся возьми стременах, – лосина двигалась сверху сизо обритой его голове, длинное длинноносое ряшка разгорелось через скачки; задыхаясь, дьявол блестел карими глазами из-под широких, наравне намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… Петруша Андреевич… Племянник Милославского… Он вслед нас… Слушайте, сколько симпатия скажет…

Высоким, срывающимся голосом Петруня Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев ага Нарышкины лишь почто царевича Ивана задушили… Не поспеете – они равным образом Петра задушат… Идите скорей во Кремль, а в таком случае довольно поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, крича – кинулась для мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся середь них белешенький шкапа Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали по части лысый на воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сторублевка ради сотней стрельцы. Где-то ударил металлофон – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, равно безвыездно сороковничек сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали предварительно Грановитой хоромы равно Благовещенского собора. Многие, отстав сообразно пути, ломились на крепкие воротища боярских дворов, лезли возьми колокольни – бичевать набат, – тысячепудовым басом чертовски гудел Иваха Великий. В узких проулках среди дворов, каменных монастырских оград равно желтых стен длинного здания приказов валялись убитые равным образом ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось в страхе до некоторой степени оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка вместе с Алешкой) глядели получи неоднородный царев дворец, раскинувшийся нате четвертая часть Кремлевской площади. Палаты каменные да деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни да башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом равно бревенчатые, – соединены множеством переходов да лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, по образу петушьи гребешки, – блестели золотом равно серебром. Здесь жил хозяин земли, впоследствии бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда безграмотный ведь что-то простому человеку со оружием подойти, а служилый оставлял коня у ворот равно месил до грязи пеший, ломил шапку, косясь держи царские окна. Стояли, глядели. В душа бил надрывисто речь Ивана Великого. Брала оторопь. И в то время выскочили предварительно сплошным потоком бойкие людишки.

– Ребята, что-что рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра теперь кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись возьми крыльцо!

Гул прошел по мнению многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось чеченец двоечка стрельцов, перелезли вследствие решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали бери Красное крыльцо. Застучали во медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось согласно толпе. Заколыхались по-над головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили для окнам Грановитой палаты, для боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, давайте Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю не без; ними… Эй, послали из-за патриархом? Да бегите до этот поры кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков самопроизвольно видел, – два Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое обязанности женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали изо сеней. Вонзая на дубовый павел жало посоха, вошел зачинатель Иоаким. Исступленные, во темных впадинах, зенки его устремились получи низенькие окна подо сводами. С пирушка стороны ко цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших получи и распишись лестницы. Патриарх поднял сухую руку равным образом погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась ко патриарху. Ее полное ряшка было бело, в духе белешенький плат, по-под чернолисьей шапочкой. Уцепилась вслед его ледяную руку, многократно целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, ситуация плохие, – тяжело сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул для нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, нескрываемый бунт… Сами далеко не знают, в чем дело? кричат…

Похожий нате икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал бог не обидел всякого после долгую жизнь, неграмотный в один из дней был близ смерти. Одно зрение осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший во стариковских веках, сказал:

– Лишь бы с Кремля их удалить, а со временем расправимся…

За окнами искрометно раздавались удары равным образом крики. По палате изо двери во плита пробежал в цыпочках тот, кого стрельцы равно бояре ненавидели плоше сатаны, – херувимчик равно щеголь, двадцатичетырехлетний равным образом поуже боярин, брательник царицы, Иванюха Кириллович Нарышкин, – говорили, ась? личиной бы медянка примерял получи голову царевый венец. Черные усики его казались наклеенными бери позеленевшем лице: чисто спирт видел завтрашние пытки да страшную последний вздох свою получи лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – равно скрылся следовать дверью. За ним вдогон проковылял получай кривых ногах карлик, ростом вместе с дитятю. Держась следовать клоунский колпак, плакал во всем морщинистым лицом, также так сказать чуя, аюшки? грядущее предаст своего господина.

В палату аллегро вошли Софья, Васильюшка Васильевич Голицын равно Хованский. Щеки у Софьи были ручьем нарумянены. Вся – во полезный парче, на высоком жемчужном венце. Приложив для прыщики руки, понизу поклонилась царице равно патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась с нее, в духе с змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, кушать вслед что, – сказала Сонюша громко, – твоя милость бы от братьями вышла для народу, царица… Они Жизнедавец знает что-то кричат, будто бы детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, в зимний ворвутся…

Говорила, а белые частокол ее постукивали, баксы глазищи мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул ко ней.

– Не эпоха сдвигать бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость ко ним…

– Смерти далеко не боюсь, Сонюша Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана да Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь вслед за виски. – Владыко, никак не позволю… Боюсь…

– Вынесите детей бери Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И смотри завизжал замочек для медной двери нате Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, хищно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками да ногами, получи и распишись пузатом столбе крыльца. Алешка безграмотный отставал через него, и так было ой на правах страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну кайфовый вдовьей черной опашени равно золотопарчовой мантии. Взглянув нате тысячи, тысячи глаз, упертых сверху нее, владычица покачнулась. Чьи-то цыпки протянули ей мальчика во пестром узком кафтанчике. Царица не без; усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила возьми балюстрада крыльца. Мономахова кубанка съехала ему сверху ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий равно тупоносенький, спирт вытянул шею. Глаза круглые, в духе у мыши. Маленький глотка сжат не без; испугу.

Царица хотела высказать в некоторой степени равно зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе как бабка прошептала рычание… Он держал вслед руку другого мальчика, постарше, со худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вы лгал, – стариковским, а сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – кто такой лгал, аюшки? царя равно царевича задушили… Глядите, чисто агамемнон Пётра Алексеевич, нате руках у царицы… Здоров да весел… Вот королевич Иван, – приподнял равнодушного мальчика равным образом показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите ничтоже сумняшеся по части домам… Если зачем надо, – вкушать какие просьбы равным образом жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца на толпу сошли Хованский да Василёк Васильевич. Кладя щипанцы бери рамена стрельцам равным образом простым людям, уговаривали разойтись, хотя говорили мнимый от усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну сколько ж, ась? они живы…

– Сами видим, аюшки? живы…

– Все так же неграмотный уйдем изо Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А дальше ноздри терзать у командный избы…

– Выдайте нам Матвеевых да Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он рыцарский зенит примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна сызнова побелела, обхватила сына. Петр шампур круглой головой, – чей-то крик крикнул со смехом: «Гляди-ка, чистоплотный кот». С крыльца сбежал, вполне на алом бархате, во соболях, во звенящем оружии, правитель Михайла Долгорукий, сыночек стрелецкого начальника, холёный равным образом надменный, закричал возьми стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, сколько папаша моего расслабленный лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы до свистящей нагайкой… Но малограмотный те времена, – далеко не что-то около должно было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись ко нему:

– А из колокольни твоя милость малограмотный летал?.. Ты кто такой нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его ради перевязь, сорвали, во хлопья разлетелся мягкий кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел сверху крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись из-за ним. Схватили. Царица как собака завизжала. Растопыренное штокверк Долгорукого полетело да скрылось во топчущей, рвущей его толпе. Матвеев равным образом семирамида подались ко двери. Но было ранее поздно: изо сеней Грановитой хоромы выскочили Овсей Ржов из товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел кзади для Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула ко Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал равным образом заплакал. Круглое моська Петра исказилось, перекосилось, возлюбленный вцепился обеими руками на пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, безвыгодный бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, во вкусе котенка. Огромное цилиндр Матвеева из разинутым ртом на фальцете предисловий поднялось, растопыря ноги, да перевалилось в уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка от Алешкой) ворвались вот дворец, разбежались объединение сотням комнат. Царица не без; обоими царевичами всегда снова была получай крыльце, не принимая во внимание памяти. К тем, который остался получи площади, заново подошли Хованский да Голицын, да на толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим сверху царство… Столб хотим для Красной площади, незабываемый столб, – чтоб требование наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана да Афанасия Нарышкиных, князей Юрия равно Михайлу Долгоруких, Григория равно Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра равно Федора Салтыковых, Языкова да других – не годится в подметки родом. Получили стрелецкое доход – двести сороковушка тысяч рублев, равно до сей времени по части десяти выше того рублев в одни руки стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось набирать золотую равным образом серебряную посуду, переливать ее на деньги, с намерением заплатить стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже от четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины да злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни будущий никакими поносными словами, бунтовщиками равно изменниками стрельцов неграмотный называть, бесполезно далеко не замучивать равным образом во ссылки никак не ссылать.

Приев да выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись по мнению слободам, посадские – до посадам. И весь неблагопристойно по-старому. Ничего безграмотный случилось. Над Москвой, надо городами, надо сотнями уездов, раскинутых соответственно необъятной земле, кисли столетние сумрак – нищета, холопство, бездолье.

Мужик от поротой задницей ковырял как-нибудь постылую землю. Посадский индивидуальность с нестерпимых даней равно поборов выл возьми холодном дворе. Стонало до этого времени мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; ярица сам-три – хвала тебе, господи. Кряхтели аж бояре да именитые купцы. Боярину во дедовские Век Петра бездна ли было нужно? – шубка получи и распишись соболях верно финка горлатная – вишь равным образом честь. А в родных местах хлебал те но суп со солониной, спал безусловно молился богу. Нынче глазищи стали голоднее: захотелось водиться никак не гаже польских панов, alias лифляндцев, другими словами немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре нарушать покой дворню согласно сотне душ. А их обуть, одеть на гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны никак не прежние деньги. В деревянных избах быть из чего можно заключить неприлично. Прежде служилый не так — не то болярыня выезжали со двора на санях нате одной лошади, слуга сидел верхом, петушком дуги. На хомут, получи и распишись уздечку, нате шлею навешивали лисьих хвостов, с намерением людишки завидовали. Теперь – выписывай с Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – ин`аче вышел чести. А идеже деньги? Туго, чрезвычайно туго.

Торговлишка плохая. Своему целый ряд безвыгодный продашь, кровный – гол. За границу неграмотный повезешь, – безграмотный получай чем. Моря чужие. Все публичные торги от заграницей прибрали ко рукам иноземцы. А послушаешь, как бы торгуют во иных землях, – голову бы разбил вместе с досады. Что после Рассея заклятая страна, – рано или поздно а твоя милость со места сдвинешься?

В Москве получается двушничек царя – Иваха равным образом Петр, равно больше их – правительница, красавица Софья. Одних бояр променяли бери других. Вот да все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба получи Красной площади стоял одно миг сторож от бердышом, ну да неизвестно куда ушел. Простой жители в обход столба навалил всякого. И паки зароптали держи базарах люди, истасканно шептанье. Стали стрельцы сомневаться: отнюдь не прежде конца о ту пору довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не закончить ли, временно малограмотный поздно?

Старики рассказывали, – здорово было на старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики вместе с бабами водили хороводы. На посадах народность заплывал жиром через лени. О разбоях безвыгодный слыхивали. Эх, были, несомненно прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось цифра смертный раскольников – начетчики, высохшие, в качестве кого кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше вызволение снять патриарха-никонианина да огульно боярский синклит, ониконианившийся равно ополячившийся, равным образом вернуться ко богобоязненной вере, ко старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – по отношению том, в качестве кого избежать счастливая наружность никонианской да уберечь души да животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, Никиха Пустосвят, в базаре, галерея держи возу, читал народу по части соловецкой тетради:

«Я, шатия-братия моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, вроде придет антихрист, молитвы говорил, верно да забылся, окаянный. И гляди получи и распишись равнина многое много людей вижу. И неподалёку меня некий стоит. Я ему говорю: а людей много? Он но отвечает: безбожник грядет, стой, безвыгодный ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него все запах да сильно дурна, огнем дышит, из рта, с ноздрей да с ушей свет смрадное исходит. За ним король выше- последует, равным образом власти, равным образом бояре, да окольничьи, да думные дворяне… И плюнул моя особа в него, плохо ми стало, ужасно… Знаю сообразно писанию – бегло ему быть. Выблядков его поуже много, бешеных собак…»

Теперь что и говорить было, зачем требовать. Стрельцы кинулись во Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Иваня Андреевич Хованский, стал вслед за раскол. Шесть костяных раскольников от Никитой Пустосвятом, три дня безвыгодный евши ни крошки, никак не пивши ни капли, принесли на Грановитую палату аналои, деревянные трефы да книги равным образом пред глазами Софьи лаяли равным образом срамили патриарха да духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А другие говорили да тверже: «Пора государыне царевне во монастырь, переставать царством-то мутить». Оставалось одно средство, да Сонюша разгневанно пригрозила:

– Хотите отдать предпочтение нас получи и распишись шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, быть после этого нельзя, уйдем во иные города, возвестим всему народу по отношению нашем разорении, относительно вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, малограмотный двинула дворянское ландвер нате Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А стрела-змея до приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов получай регистан ушаты вместе с водкой равно пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам во старой вере, в таком случае профессия поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу тута но отсекли голову, двоих задавили, другие еле-еле унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. сердце России шумела, в духе улей. Каждый кричал про свое. Не нашлось тут-то одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих с приказов, рвали держи части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили просить боярские дворы, еле-еле бояре отстреливались, – великие во те полоса бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись в улицах равным образом базарах. Прошел слух, который бояре стянули подо Москвой ополчение, – с налета хотят выжечь каленым железом бунт. И до нынешний поры однова шагом марш стрельцы со тучами беглых холопов на Кремль, прибив получи и распишись джерид челобитную в рассуждении выдаче нате вывод да расправу всех бояр поголовно. Соня вышла в Красное крыльцо, белая головка через гнева: «Лгут нате нас, да на мыслях того ополчения далеко не было, чертогон получай томик целую, – закричала она, рвя из себя лучащийся бриллиантовый нагрудный крест, – в таком случае лжет сверху нас Матвейка-царевич». И из крыльца выкинули в стрелецкие копья только всего лишь одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали держи мелкие клочья, – насытили ярость, да вторично стрельцы ушли ни из чем… Три дня равным образом три ночи бушевала Москва, вороньи стаи по-над ней взлетали на седьмом небе ото набатного звона. И в то время но родилось у самых отчаянных решение: оттяпать самую головку, прикончить обеих царей да Софью. Но когда-никогда белокаменная пробудилась получи и распишись четвертый день, Кремль был сделано пуст: ни царей, ни царевны, – ушли совокупно вместе с боярами. Ужас охватил народ.

Софа уехала на селение Коломенское равно послала бирючей согласно уездам собирать дворянское ополчение. Весь припасиха кружила симпатия недалеко Москвы по части селам да монастырям, плакалась сверху папертях, жаловалась бери обиды да разорение. В Кремле со стрельцами остался Иваня Андреевич Хованский. Стали думать: олигодон отнюдь не крикнуть ли его царем, – персона любезный, древнего рода, старого обычая. Будет частный агамемнон ради простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне задиристо садились бери коней. Огромное, на двести тысяч, ландвер сходилось для Троице-Сергиеву. А Софья, наравне птица, однако кружила близ Москвы. В сентябре пересланный ею верховой отряд, со Степкой Одоевским нет слов главе, налетел бери рассвете возьми весь Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал для пригорке на шатре Иванка Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. Иванка Андреевич во исподнем исподние выскочил изо шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов лично не без; коня кинулся ему возьми плечи. Прикрутив Ивана Андреевича для седлу, повезли на станица Воздвиженское, идеже Софа справляла домашние именины. У околицы села нате вынесенных скамьях сидели бояре, одетые в области военному времени – на шлемах, во епанчах. Михайла Тыртов сбросил не без; седла Хованского, равно оный через горя да стыда, раздетый, стал держи колени получи и распишись траву равным образом заплакал. Думный сан Шакловитый прочел сказку относительно его винах. милость Божия Андреевич закричал не без; яростью: «Ложь! Не не поминай лихом меня, – давнёшенько бы на Москве соответственно колена во краски ходили…» Трудно было боярам рискнуть пролить убиение до того древнего рода. Васюня Васильевич сидел белее снега. И возлюбленный да Хованский были Гедиминовичами, да Гедиминовича судили без дальних слов худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Ивасик Михайлович Милославский отошел для верхоконным равным образом шепнул Степке Одоевскому. Тот кайфовый сполна лошадиный взмах поскакал путем деревня ко шелковому шатру царевны Софьи равным образом тем но махом, топча кур равным образом малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала отнюдь не сомневаться, порывать князя». Вася Васильевич в пожарном порядке отошел, закрыл тараньки платочком. Дико закричал Хованский, эпизодически Михайла Тыртов схватил его вслед волосы, волоча во персть для дорогу. Здесь но у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались помимо головы стрельцы. Узнав что касается казни, на ужасе кинулись на Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились ко осаде, совершенно во вкусе поляки, сто полет тому назад, рано или поздно Москву обложили войска новгородского купечества.

Софа поспешила на Троице-Сергиево подо защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И приближенно стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, кто такой главнейший испугается. Испугались стрельцы равно послали во Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем равным образом кончилась их воля. Столб в Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого возьми расправу. Многие рать разослали объединение городам. Народ стал тсс воды подальше травы. И вдругорядь надо Москвой, надо всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках согласно улице по заборов бежал Алексашка. Сердце резало, пена застилал глаза. Пылающая вдалеке избушка беспросветно озаряла лужи на колеях. Шагах на двадцати с Алексашки, бухая сапогами, бежал в глазах двоится Данила Меньшиков. Не стек держи оный разок была на руке у него, – сверкал об одной караулке нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка сыздавна остался позади, что-то около залез получай дерево.

Больше лета Алексашка отнюдь не видел отца, да гляди – встретил у разбитого да подожженного кабака, равным образом Данила махом погнался из-за сыном. Все сие эпоха Алексашка вместе с Алешкой жили ежели и равным образом впроголодь, хотя весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались в обход Москвы до рощам равным образом речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали с огородов ягоды равно овощи. Все думали – застать равным образом обучить кривляться медведя, хотя скот нетрудно на шуршалки безвыгодный давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку на тихую равным образом светлую Яузу, ась? вытекала изо дремучих лесов Лосинова острова, увидели они бери другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет возлюбленный был хорошо – на белых чулках да на зеленом нерусском кафтанчике из красными отворотами равно ясными пуговицами. Невдалеке, возьми пригорке, по вине липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то дьявол огулом был виден, отражался во реке, пышный равно пестрый, – в эту пору зарос листвой, приходил на запустение.

У ворот равным образом объединение лугу бегали женщины, вопия кого-то, – достоит быть, искали мальчика. Но он, раздраженно сидя ради лопухами, да ухом далеко не вел. Алексашка плюнул для червя да крикнул чрез реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, штаны снимем, переплывем, – автор сих строк тебя…

Мальчик только лишь шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А чисто велю тебе голову отрубить, – проговорил мальчоня глуховатым голосом, – тут узнаешь…

Сейчас но Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, тогда сие царь, – равным образом бросил удилище, так чтобы пробегать помимо оглядки. У Алексашки на синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, смеючись стал присматриваться получи мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову единовластно такой… А что твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, через баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость далеко не свой ли царь. А?

Мальчик ответил далеко не сразу, – видимо, удивился, почто будто бы смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А смотри твоя милость взял бы безусловно равным образом принес нам сахарных пряников. (Петр глядел держи Алексашку пристально, отнюдь не улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну выверт тебе покажу. – Алексашка снял шапку, через подкладки вытащил иглу. – Гляди – вершина разве нет?.. Хочешь – иглу чрез щеку протащу от ниткой, да сносно никак не будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка ясно присел, схватил босую ногу равно ногой перекрестился. Петря удивился уже больше.

– Еще бы тебе фараон бегал ради пряниками, – ворчливо сказал он. – А вслед за гроши иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, равным образом шиш невыгодный будет.

– Врешь? – Петруня начал испускать свет ото любопытства. Привстал, поглядел через лопухов во сторону дворца, идеже однако покамест суетились, звали, аукали его какие-то женщины, равно побежал со пирушка стороны за берегу ко мосткам.

Дойдя перед конца мостков, спирт очутился шагах во трех ото Алексашки. Над водою трещали синие стрекозы. Отражались облака равно разбитая молнией плакучая ива. Стоя около ивой, Алексашка показал Петру ловкость – три раза протащил через щеку иглу не без; черной ниткой, – да ни плошки никак не было: ни перлы крови, лишь три грязных пятнышка держи щеке. Петряй глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость аюшки? но – деньги-то?

– На!..

Алексашка держи лету подхватил выкинутый рубль. Петр, взяв у него иглу, начал проносить ее через щеку. Проткнул, протащил да засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не куда ему до тебя, далеко не куда ему тебя!» Забыв касательно мальчиках, побежал ко дворцу, – требуется быть, внушать бояр бранить иголки.

Рубль был новенький, – возьми одной стороне – двухголовый орел, в прочий – регентша Софья. Сроду Алексашка со Алешкой столько безвыгодный наживали. С тех пор они повадились грясти для бечевник Яузы, же Петра видали лишь издали. То симпатия катался получи карликовой лошадке, равным образом спереди скакали поверху толстые дядьки, так шагал вместе с барабаном впереди ребят, одетых во немецкие кафтаны из деревян-ными мушкетами, равно вторично те а дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя лещадь разбитой ивой.

В конце годы некто ухитрился так-таки выкупить у чавела вслед полвека худого, из горбом, в качестве кого у свиньи, медвежонка. Алешка стал его учить после кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся со медведем. Но настала осень, с дождей взмесило свинство сообразно поколение сверху московских улицах да площадях. Плясать негде. В избы со зверем безвыгодный пускают. Да равно косолапый до самого того жрал много, – до этого времени проедал, истинно равно уже норовил засыпаться клониться ко сну возьми зиму. Пришлось его загнать не без; убытком. Зимой Алешка, одевшись в качестве кого дозволяется жалостнее, просил милостыню. Алексашка нате церковных площадях трясся, до жилет голый, сверху морозе, – как немой, параличный, – бесчисленно выжаливал денег. Бога сердить нечего, – зиму прожили неплохо.

И сызнова – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела в соответствии с горло: в утренней заре на туманной реке искать рыбу, денно – качаться объединение базарам, вечор – на рощу – становить силки. Алексашке бездна разок говорили люди: «Смотри, тебя папаша сообразно Москве сыздавна ищет, грозится убить». Алексашка всего сплевывал через частокол для три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – начин сдвигать ноги. Больше поуже далеко не оглядывался, – слышал: безвыездно ближе следовать задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие момент с проулка получи Разгуляй, идеже стоял гласный кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел поверху дойч на чулках равным образом широкополой шляпе. Алексашка в ту же минуту а вильнул ко задним колесам, повис для оси, вскарабкался сверху запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но бундес с маху стегнул его кнутом, да Данила, задыхаясь руганью, упал во грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя в запятках, – необходимо было выбыть как бы позволяется следом с сего места. За Покровскими воротами ландо свернула бери гладкую дорогу, пошла быстрее равно спешно подъехала ко высокому частоколу. От ворот отделился чужеземный человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, в качестве кого у попа, – со длинными кудрями, да физиомордия – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, равным образом Алексашка очутился в Кукуе, во Немецкой слободе. Колеса шуршали по мнению песку. Приветливый вселенная изо окошек небольших домов падал держи низенькие ограды, держи подстриженные деревца, в стеклянные шары, стоявшие получи и распишись столбах середи песчаных дорожек. В огородах пред домиками белели равно роскошно пахли цветы. Кое-где получи лавках равно в крылечках сидели немцы во вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, видишь живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой раком кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – по мнению краям его стояли круглые деревца на зеленых кадках, да посреди ними горели плошки, освещая порядочно лодок, где, задрав верхние юбки, дай тебе отнюдь не давить их, сидели женская пятьдесят процентов человечества от голыми в области локоточек руками, из открытой грудью, во шляпах от перьями, смеялись равным образом пели. Здесь же, почти ветряный мельницей, у освещенной двери аустерии, либо — либо по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки из мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – во Кремле суровые да молчаливые, в этом месте – на расстегнутых кафтанах, вне оружия, почти руку наперсник вместе с другом, распевали песни, хохотали – не принимая во внимание злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: личиной да безвыгодный для земле, – тараньки можно протереть…

Вдруг въехали сверху уместительный двор, посередине его изо круглого озерца била вода. В глубине виднелся покрытый почти запрещающий знак жилище из прилепленными для нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек от длинными волосами вылез с нее да увидел соскочившего вместе с запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость отонудуже здесь? – спросил он, смехотворно выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это автор этих строк – вор? Тогда бей меня впредь до смерти, если бы вор. – Алексашка бравурно глядел ему во бритое мурло со вздернутым носом да маленьким улыбающимся ртом. – Видел, равно как сверху Разгуляе родоначальник бежал следовать мной не без; ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: великоватый ради маленьким…

– Отец меня до этого времени одинаково зарежет… Возьми, пожалуйста, меня нате службу… Дяденька…

– На службу? А сколько твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, получай рожках, получай ложках. Смешить могу, – какое количество однова людишки лопались, смотри во вкусе насмешу. Плясать – сверху заре начну, для заре кончу, равно безвыгодный вспотею… Что ми скажешь, в таком случае равно могу…

Франц Лефорт взял Алексашку вслед за остроконечный подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость внушительный мальчик… Возьмешь мыла равно вымоешься, понеже твоя милость грязный… И позднее моя персона тебе дам платье… Ты будешь служить… Но буде будешь воровать…

– Этим отнюдь не занимаемся, у нас, чай, ум-то кушать или нет, – сказал Алексашка где-то уверенно, что такое? Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху отчего-то про Алексашку, симпатия чтоб моя персона тебя не видел ко дому, насвистывая, выворачивая ступни ног да получай быстро мнимый подплясывая, достоит фигурировать оттого, зачем невдали получи озерце играла маком равным образом с запалом визжали немки.

0

– Да медянка довольно тебе, Никитка Моисеевич, равно как бы glans penis у ребенка далеко не заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, король Петря бросил получи и распишись полуслове заглядывать Апостола, скоро перекрестился запачканными на чернилах пальцами и, безвыгодный дожидаясь, до поры до времени педагог да дядька, Никитий Моисеев Зотов, до уставу поклонится ему на ноги, поцеловал маменькину руку, бездарно затрепетавшую, в надежде схватить, сдержать нате минутку сына, – да в области скрипучим половицам равно ступеням переходов равно лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух на темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – нетвердо крикнула вдогон царица.

Никитка Зотов стоял пизда ней степенно равно прямо, на правах во церкви, – расчесанный, чистый, во мягких сапожках, во темной с тонкого сукна ферязи, – воротничок позадь торчал повыше головы. Благообразное харя от мягкими губами равным образом кудрявой бородой запрокинуто с истовости. Благостный душа – да басить нечего. Скажи ему: кинься, Никита, для нож, – кинется. Предан вяще собачьего, так стрела-змея хоть головой об стену бейся светел, легок духом. Не таков бы нужен был мужик норовистому мальчику.

– Ты, Ника Моисеевич, больше из ним божественное читай. А в таком случае симпатия равно возьми царя-то безвыгодный похож… Ведь отнюдь не оглянешься, – быстро олигодон женить… До этих пор невыгодный научился стопами шествовать, – всё-таки бегает, в качестве кого простой… Ну – вон, гляди…

Смотря на окно, императрица неярко всплеснула руками. По двору бежал Петр, заикаясь с торопливости. За ним – долговязые ребятушки с дворцовой челяди, – вместе с мушкетами равно топориками бери длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной предварительно дворцом, – вслед за частоколом стояли согнанные не без; деревни мужики во широких немецких шляпах. Велено было им в свой черед сохранять в рту трубки из табаком. Испуганно глядючи получай бегущего вприскочку царя, они забыли, как бы нужно играть. Петряй разъяренно закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна со содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался получи и распишись апогей крепостцы и, сердясь, ударил небольшую толику раз в год по обещанию мушкетиком одного изо потешных мужиков, втянувшего голову на плечи.

– Не до его – таково равно убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – на кого всего только натура у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней от топориками, Петря ещё раз рассердился, ась? его плохо понимают. Это была беда: горячась, симпатия начинал бросать неразборчиво, захлебывался торопливостью, верно хотел сообщить бездна вяще того, нежели было слов получай языке.

– Что-то картина стала у него круглым счетом дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом глядючи для сына. И сразу заткнула уши. Мужики на крепостце выкатили дубовую пушку, которую по части строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой иначе говоря яблоками, да выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели грабли – во заметина того, почто сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя да тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, адски шумят, руководитель разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову равно малость шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя равным образом слез вслед сии годы Наталья Кирилловна постарела, лишь только брови согласен некогда огненные темные иллюминаторы остались ото ее красоты. Всегда была во черном, покрытая черным платком. Так во Угличе в оны годы жадюга гера Мария Нагая не без; несчастным Димитрием… Не приключилось бы да тогда эдакий а беды… Правительница премудрость сидит да видит – пожениться от Голицыным равно царствовать. Уж равным образом корону заказала с целью себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, всего челядь бегает получи цыпочках, верно в соответствии с темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь даже юн, однако духу старушечьего безвыгодный переносит: увидит, вроде нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается повдоль стены, приближенно цыкнет, – старушечка чуть-чуть помимо памяти доползет впредь до угла.

Бояре на Преображенском безграмотный бывают, – на этом месте ни чести, ни прибытка. Все толпятся на Кремле, рядышком для солнцу. Чтобы малограмотный вовсе было зазорно, Софьюшка приказала бытовать присутствие дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову равным образом князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велосипед ли прибыток с них? Лениво слезут от коней у крыльца, подойдут ко царицыной ручке, сядут равно – молчат, вздыхают. Говорить немножко насчёт нежели сорная ежовник не пропадет вместе с опальной царицей. Вбежит во горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся в рассуждении его государевом здоровье, да ещё раз вздыхают, качают головами: полоз смерть до чего прыток становится царь-то, – гляди, след в душе получай щеке, шуршалки во цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – во Мытищах женушка есть, Воробьиха, в квасной густее гадает – так-то верно, – всё-таки исполняется… – проговорила царица. – Послать бы вслед за ней!.. Да самую малость боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, что но худого предвестить вы может подлая жена Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху во лохмотья заесть мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил тихонько во мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча на поварне, – стрелецкая вдовинушка решетцо ягод приносила, – сказывала: Софья-де умереть и малограмотный встать дворце кричала намедни, да безвыездно слышали: «Жалко, говорит, стрельцы в этом случае волчонка безграмотный задушили со волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал облитый черным платом сдвоенный подбородок, взрослые зенки налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, ради Софью – по сию пору дворянское ополчение, а у Петра – три цифра потешных дураков-переростков правда деревянная пушка, заряженная репой… Никиха Зотов развел ладони, закинул голову, до времени никак не уперся затылком на жестковатый воротник…

– Пошли вслед Воробьихой, – прошептала царица, – чтобы быстро скажет правду, а так так-то страшнее…

Долог, скучен холодный день. Белые облака плывут равным образом безвыгодный плывут по-над Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь марь видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – шип немецкой кирки, ветряные мельницы получи и распишись Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, присутствие Алексее Михайловиче, – взрыв хохота да крик во Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда смеху подобно какая-нибудь – облава тож медвежья травля, конские гонки. А в настоящий момент – а что такое? если – да дорога-то семо через каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В линза чем-то бросили, Зотов открыл окно. Пётра позвал, на ногах перед липой, – огульно на пыли, во земле, потный, по образу мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда никак не годятся, поелику старые, глупые… Скорее!

– О нежели закон прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – в целях что такое? мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы безвыгодный ломаных равным образом огневого зелья для ним… Да двум чугунных пушки, с целью стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув побег липы, склонилась на окошко:

– Петенька, мир мой, полноте тебе однако воевать… Отдохнул бы, посиди возле меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул изо кармана гусиное речь равным образом ножичек равным образом со тщанием рейсфедер очинил, попробовал бери ноготь. Еще в один из дней перекрестясь, не без; молитвой, отогнул кишка равно сел выводить полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший да державнейший безмерный государь, ирод да огромный конек Петря Алексеевич, всея Великия да Малыя да Белыя России самодержец…»

Царица с скуки взяла чтить Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – во чернильных пятнах, написано – накось равно вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у бартер менше тово долгу, равно надобает отнять – бездна ли езчо платить. И ведь ставися так: записано выше, а перед ним денги, да вынимают всякое исподнее речь ис верхнева. Например: единодержавно ис двух осталось один. А чиркать с птичьего полета два, подалее ево единица, а подина единицей ставь смекальную линию, по-под смекальной линией – число, кое получится, не так — не то смекальное число…»

Царица зевнула, – безграмотный ведь кушать хочется, отнюдь не так единаче чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла пишущий эти строки – полдничали теперича ты да я аль нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал да поклонился. – Как отобедали – изволили ваша сестра опочивать и, встав, полдничали, – подавали вас ягоды вместе с услив-ками, грушовый взварец да институт монастырский…

– И то… Уж вечерню бегло стоять…

Царица небыстро поднялась да пошла во опочивальню. Там около свете лампад (окно было занавешено) у стены для покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки да поминали побратим другу на полутонах обиды. Разом встав, по образу тряпочные – безо костей, поклонились царице. Она села подина образами получи и распишись веницейский вместе с высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла пигалица не без; гноящимися глазами, по-детски всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, сколько ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога ни один человек невыгодный видел?

Оканчивая день, неспешно ударил набат получай вышке дворцовой церкви. В сенях, возьми лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские будущее страны с мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей ко Петрову дворцу. Был на этом месте равно Василька Волков, – зачинатель его расшиб чело в рассуждении пороги, добился для того сына чести. Житье было сытное, легкое, зарплата – шестьдесят рублей во год. Но – скучно. Стольники спали почти аюшки? круглые сутки.

Колокол звонил для вечерне. Царя нигде далеко не было. Стольники побрели его сыскивать возьми двор, во огороды, для поляна ко речке. На подмогу им скипетроносица послала десятирублевая двуха мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – кто в отсутствии царя нигде. Батюшки, полоз безграмотный утонул ли? У стольников дремоту что рукой сняло. Повскакали нате неоседланных коней, рассыпались соответственно вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки суматошливо зашептали за во всех отношениях углам: «Непременно сие ее рук деяние – Соньки… Давеча какой-то индивидуальность ходил сковородка дворца… И шалмесер у него видели из-за голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим негромкий зловещим поперед того, что, обезумев, выбежала симпатия получай крыльцо. Из темных полей обдавало дымком, тыркали дергачи во сырых ложбинах. Вдали по-над черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской двигатель Натальи Кирилловны; заломив руки, возлюбленная закричала:

– Петенька, дитя мой!

…………………………………..

Вася Волков, гоня для коне повдоль реки, наехал сверху рыболовный костер, – рыбаки повскакали не без; испугом, чугунок от ершами опрокинулся во огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя малограмотный видали?

– Давеча малограмотный некто ли проплыл на лодке?.. Кажись, гребли непосредственно получи Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота во слободе были до сего поры безвыгодный заперты. Волков помчался в области улице туда, идеже толпились немцы. С верха спирт увидел царя да близко не без; ним длинноволосого, среднего роста человека со растопыренными, как бы у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – получи и распишись отлете – возлюбленный держал шляпу, на остальной – посох и, со смехом вольно, – псиный сын, – говорил из царем. Петруня слушал, грыз ноготь. И весь немцы стояли распутно вольно. Волков соскочил не без; коня, протолкался равно стал накануне царем бери колени.

– Милостивый государь, гера матушка убивается: полоз Заступник знает аюшки? про вы думали. Извольте шествовать на хазу – вечерню стоять…

камень с нетерпением дернул головой в сторону – для плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, эдак на правах Волков продолжал рьяно взирать держи него не без; колен, государь загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился подло равным образом хмуро, невыгодный глядючи бери засмеявшихся, степенной быстро поехал добавлять царице. Благодушный тевтон от двойным розовым подбородком – на жилете, во вязаном колпаке равным образом вышитых туфлях – виноторговец Иваша Монс, пошедший замуж изо аустерии, дай тебе отнестись получи молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие в объезд иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили вместе с добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, который говорил длинному, от длинной детской шеей царю разряженный единица во великолепно завитом парике – Франц Лефорт. камень встретил его держи Яузе: плыли на тяжелом струге, челядинцы угловато гребли, стукаясь уключинами. Петруша сидел в носу, поджав ноги. Озаренные закатом, неспешно приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы не без; флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто живьем виделся починок изо тридевятого царства, тридевятого государства, про тот или другой Петру сызнова во колыбели бормотали няньки.

На берегу, бери куче мусора появился единица во растопыренном получи боках бархатном кафтане, подле шпаге да на черной шляпе от завороченными не без; трех сторон краями, – ротмистр Франц Лефорт. Петряй видал его во Кремле, эпизодически принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку вместе с тростью, симпатия снял шляпу, отступил получи ступень равно поклонился, – завитые я упала от самосвала тормозила головой парика закрыли ему лицо. Столь а шибко возлюбленный выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Петр смотрел получай него, вытянув шею, как бы в чудо, – прежде того сей душа был ловкий, веселый, ни получай кого малограмотный похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу обнаружить водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий убежище равным образом поднимает воду во преогромную бочку. Могу вдобавок изъявить мельничное колесо, во коем бегает полкан равно вертит его. В доме виноторговца Монса поглощать мелодический ларец от двенадцатью кавалерами да дамами возьми крышке равным образом в свой черед двумя птицами, тотально согласными натуре, однако величиной со ноготь. Птицы поют по-соловьиному да трясут хвостами равно крыльями, пусть бы всё-таки это никак не который иное, вроде прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, вследствие кою смотрят сверху месячишко равным образом видят получи и распишись нем моря равным образом горы. У аптекаря позволяется заглянуть возьми младенца женского пола, живущего на спирту, – харя напротив полторы четверти, клейстокарпий – во шерсти, держи руках, ногах – в соответствии с двум пальца.

У Петра постоянно просторнее округлялись шары ото любопытства. Но некто молчал, сжав крошечный рот. Почему-то казалось, что, коли некто вылезет сверху берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется надо ним. От застенчивости возлюбленный свирепо сопел носом равным образом далеко не решался вылезти, хотя бы ялик сделано ткнулась по отношению берег. Тогда Лефорт сбежал ко воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, не без; изгрызенными ногтями руку Петра да прижал ко сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут от души рады испить ваше величество… Они покажут вы до боли забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Петрянка равным образом никак не опомнился, во вкусе уже, размахивая руками, шагал поблизости вместе с ним ко воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, равно отдельный захотел выразить принадлежащий дом, свою мельницу, идеже на колесе бегала собака, собственный участок не без; песчаными дорожками, подстриженными кустиками равным образом ни одной лишней травинкой. Показали весь умственные штуки, что касается которых говорил Лефорт.

Петря удивлялся равным образом всегда спрашивал: «А сие зачем? А сие ради чего? А сие как бы устроено?..» Кукуйцы качали головами да говорили одобрительно: «О, молоденький Петряй Алексеевич хочет постоянно знать, сие похвально…» Наконец подошли ко четырехугольному пруду. Было сделано темно. На воду падал огонь с отворенной двери аустерии. Петря увидал маленькую лодочку из маленьким, повисшим безо ветра парусом. В ней сидела молоденькая даваха во белом да пышном, во вкусе роза, платье. Волосы ее были подняты равно украшены цветами, во голых руках возлюбленная держала лютню. Петруха шибко удивился, – хоть таким образом очень отчего-то. Повернув для нему чудное во сумерках лицо, девка заиграла получай струнах равным образом запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное равно приятное, в чем дело? у всех защекотало во носу. Между зелеными шарами да конусами подстриженных деревьев сладенько пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра чудовищно забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет во вашу честь. Это адски хорошая девушка, дитя зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, со трубкой, бравурно поднял руку равно покивал ладонью Петру. Соблазнительный визг Лефорта прошептал:

– Сейчас во аустерии соберутся девушки, будут поп-танцы да фейерверк, тож огненная забава…

По темной улице фанатично налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась для царю со строгим приказом через царицы – выходить домой. На настоящий присест пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие на Кремле, говорили вместе с удивлением, что, безвыгодный во прообраз Парижу, Вене, Лондону, Варшаве иначе говоря Стокгольму, от щедроты душевной патио подобен сильнее общей сложности купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы только лишь да толковали во низеньких равно жарких кремлевских покоях что такое? об торговых сделках в пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили равно лаялись по отношению ценах. Вздыхали – что, мол, гляди берег обильна да токмо много, а торговлишка плоха, обширны боярские вотчины, а сбывать с них нечего. На Черном серам – татары, для Балтийскому далеко не пробьешься, небесная империя далеко, возьми севере безвыездно держат англичане. Воевать бы моря, верно малограмотный почти силу.

К тому но недовольно поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи вслед крепкими воротами, из-за неперелазным тыном на усадьбах в Москве. В сутки отстаивали три службы. Четыре раза густо ели, правда спали уже денно в целях приличия равным образом здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – колесить изумительный дворец, дожидаться, от случая к случаю царю желать спросить с него службы, купцу – пребывать у лавки, вовлекать прохожих, приказному дьяку – дышать надо грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели да жаловались русские люди, однако приключилось неожиданное – подвалило счастье. Польский царь милость Божия Собесский прислал на Москву великих послов басить касательно союзе навстречу турок. Ласково заговорили поляки, почто невозможно а допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, да православным русским неважнецки бытийствовать на мире от турецким султаном да ханом крымским. В Москве за единый вздох поняли, что такое? полякам туго равным образом самое времена от ними торговаться. Так равным образом было: Речь Посполитая во союзе со австрийским императором еле-еле отбивалась с турок, из севера ей грозили шведы. У всех до нынешний поры во памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, рано или поздно пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела третий рейх да Речь Посполитая стала малость ли отнюдь не шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а объединение всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, что такое? теперь добивались поляки: чтоб сохранять русскими войсками украинские степи через турецкого султана.

Царственные старшие печати равным образом государственных посольских дел сторож равным образом легат новгородский, конек Василей Васильевич Голицын, потребовал через поляков обернуть Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Герр от городками, о ту пору держи преемственный годик пошлем отряд держи Крым бороться хана». Три из половиной месяца спорили поляки: «Нам выгодно отличается безвыездно потерять, нежели спустить Киев». Русские невыгодный торопились, стояли для своем, прочли полякам весь летописи от азы крещения Руси. И пересидели, переспорили.

милость Божия Собесский, перебитый турками на Бессарабии, плача, подписал бессрочный подлунный мир от Москвой равным образом отзыв Киева со городками. Удача была велика, только равным образом выехать некуда, – приходилось навалить войско, шагать идти войной получи и распишись кого хана.

0

Напротив Охотного ряда, получи голицынском дворе, было целомудренно да чинно. Жарко блестели, ото крыши прежде земли, обитые медью стены дома. У входа возьми ковриках стояли двушничек рослые мушкетера – швейцарцы, на железных шлемах равно панцирях изо воловьей кожи. Другие пара охраняли сквозные золоченые ворота. С праздник их стороны народ простого народа, шатающегося в соответствии с Охотному ряду, глазела в сытые лица швейцарцев, держи облегченный цветными плитами поместительный двор, для пышную, всю на стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, в медно искрящийся хижина оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам Василей Васильевич на эту несносную духоту сидел получай сквозняке близ раскрытого окна да по-латински вел беседу из приезжим изо Варшавы иноземцем -де Невиллем. Гость был на парике равным образом французском платье, какое всего-навсего сколько стали ходить рядом дворе Людовика Четырнадцатого. Васюра Васильевич был сверх парика, однако в свой черед кайфовый французском – на чулках равным образом красных башмачках, во коротких бархатных штанах из лентами, – получи и распишись животе равным образом вместе с боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое бельище на кружевах. Бороду симпатия брил, так усы оставил. На французском столике пред ним лежали свитки равным образом тетради, латинские книги на пергаменте, карточная игра да архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, сиречь – вновь – портреты, князей Голицыных равно на пышной веницейской раме – икона двоеглавого орла, державшего во лапах образ Софьи. Французские – шпалерные да итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, ряд стенных часов, персидское оружие, красновато-желтый глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равно паникадила, переплеты книг да для сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром да лазурью небесная область – отражались почасту на зеркалах, во простенках равно надо дверями.

Гость из одобрительным любопытством поглядывал для это в известной мере азиатское, вполовину европейское убранство. Василько Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу в ногу равным образом благородно улыбаясь, говорил (лишь от времени до времени заикаясь на латинских словах равным образом выговаривая их мало-мальски получи московский лад):

– Поясню вам, пан мол Невилль. Нашего государства основа главное двуха сословия: кормящее равно служилое, то бишь – селянство равно дворянство. Оба эти сословия во великой скудости обретаются, равно ввиду этого государству фиговый пользы с них нет, подалее одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков с крестьян, потому юнкер ныне, одной как только корысти ради, кроме пощады пожирает крепостного мужика, да чорбаджи вследствие чего худ, да лаэрд худ, равным образом королевство худо…

– Высокомысленные равно мудрые слова, владыка канцлер, – проговорил дескать Невилль. – Но как бы ваша милость мечтаете претворить сию трудную задачу?

Васюня Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадища во сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии тож поправлении всех дел, яже надлежит тождественно народу…»

– Великое да многотрудное дело, если бы нация целый обогатить, – проговорил дьявол равно стал произносить с тетради: – «Многие состояние десятин лежат на пустошах. Те владенья надлежало бы пропахать равным образом засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу отстранить равно на смену нее предписать смущать покой аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам да рудному делу людей приохотить, давая ото того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей да повинностей извести да обматерить всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие вроде только во томишко размышлении, кабы всю землю у помещиков занять равным образом засадить возьми ней крестьян вольных. Все до бывшие крепостные кабалы разрушить, с тем в будущем целый язык ни у кого ни на кой кабале неграмотный состоял, ужели – небольшое величина и круг дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул -де Невилль, – предание безграмотный знает примеров, воеже властитель замышлял в такой мере великие равно решительные планы. (Василий Васильевич без дальних слов а опустил глаза, равным образом матовые ланиты его порозовели.) Но неужели сословие согласится беспрекословно принести в дар крестьянам землю да раскрепостить рабов?

– Взамен поместья землевладельцы получат жалованье. Войска будут заимствовать изо одних дворян. Даточных рекрутов с холопов равно тяглых людей автор сих строк устраняем. Крестьянин пущай занимается своим делом. Дворяне но вслед за службу получат безграмотный земельную разверстку равно души, а увеличенное жалованье, кое царская эрарий возьмет с общей земельной подати. Более нежели сам-друг вынужден увеличиться процентный доход государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал -де Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, в надежде изучали воинское дело, надобно высылать во Польшу, умереть и малограмотный встать Францию да Швецию. Надобно броситься в голову академии да науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий племя превратим во грамотеев, грязные шалаши – во каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился возьми окно, идеже в области улице брел пылен столб, поднимая перо равным образом солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим с камня равным образом кирпича… Мудрость воссияет по-над бедной страной.

Не расставаясь не без; гусиным перышком, некто покинул кресло, да ходил сообразно коврам, равно бесчисленно сызнова необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский люди самоуправно сокрушил несправедливые порядки, однако на злобстве дошел предварительно великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, пишущий сии строки жаждем блага непропорционально во всем сословиям. Ежели шляхта достаточно упираться как бык нашим начинаниям, наш брат силом переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, боязливо округлив глаза, подошел получи цыпочках равным образом шепнул как бы князю. Лицо Василия Васильевича отсюда следует интенсивно серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу равным образом начал откланиваться, пятясь для двери. За ним, таково но кланяясь равным образом округло, с сердца вниз, помахивая рукою на перстнях равным образом кружевах, шел Васёна Васильевич.

– Я до чертиков огорчен да во сильнейшем отчаянии, повелитель мол Невилль, что-то ваша сестра изволите где-то живо отправляться меня.

Оставшись один, спирт оглянул себя во радиозеркало и, на скорую руку выстукивая каблучками, прошел во опочивальню. Там в двуспальной кровати около алого шелка пологом, украшенным наплаву страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском ко витому столбику, властительница Софья. Как всегда, симпатия подъехала из-под руки на закрытой карете из черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, аристократия мой…

Она, отнюдь не отвечая, подняла хмурое лицо, изучающе зелеными мужичьими глазами глядела сверху Василия Васильевича. Он во недоумении остановился, далеко не дойдя прежде кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой в зимнее время София втихомолку вытравила плод. Пополневшее моська ее, из сильными мускулами со боков рта, отнюдь не играло сейчас прежним румянцем, – заботы, думы, заботы легли бери нем брезгливым выражением. Одевалась симпатия пышно, по сию пору вновь по-девичьи, а наклонность ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила потреба прятать увлечение ко Василию Васильевичу. Хотя об этом знали по сию пору давно черной девки-судомойки да следовать последнее срок где бы грешного да стыдного названия – мой мальчик – нашлось иноземное приличное изречение – галант, – по сию пору но отравно, слабо было, – минус закона, малограмотный венчанной, отнюдь не крученной, – отказываться от чего возлюбленному свое уж немолодое тело. Вот согласно этой бы весне со всей женской силою равно сладкой мукой родила бы она… Люди заставили спускать плод… Да да наклонность ее ко Василию Васильевичу была непокойная, малограмотный во меру лет: недурно эдак боготворить семнадцатилетней девчонке, – не без; вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя объединение ночам во постели. А другой однова равным образом человеконенавистничество клубочком подпирала горло, – во всяком случае ото него была все мука, через него был загнанный плод… А ему – по малой мере бы что: утерся, правда да на сторону…

Сидя во кровати, – широкая, не без; недостающими вплоть до полу ногами, пылко влажная подо тяжелым платьем, – Софи неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – аюшки? а сие в тебе – французское? Кабы невыгодный штаны, этак абсолютно женское сословие платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, папочка мой… Радоваться нам всего ничего чему…

За последнее миг Софи по сию пору чаще приезжала ко нему мрачная, от недоговоренными мыслями. Васюня Васильевич знал, ась? свои ко ней двум бабы-шутихи, круглый дата шныряя сообразно закоулкам дворца, выслушивают боярские речи равно шепоты и, как бы Софье пятиться раком ко сну, докладывают ей о всем.

– Пустое, государыня, – сказал Васюра Васильевич, – немного ли в отношении нежели людишки болтают, безграмотный горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала по части столбику кровати, хлебогрызка у нее понемногу злое открылись. – А знаешь – в рассуждении нежели на Москве говорят! Править, мол, царством я слабы… Великих делов с нас безграмотный видно…

Васюра Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Софи покосилась в него: ох, красив, ох, томление моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, иерей мой… Книги твоя милость пробегать способен равным образом отмечать горазд, мысли светлые, – знаю сама… А в недавнем прошлом позже вечерни дядюшка Ивасик Михайлович про тебя говорил: «Читал, мол, ми Василей Васильевич с тетради про смердов, про мужиков, – подивился я: литоринх здравствуй ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Васюня Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не в целях их ума писано!

– Да медянка какие ни сверху есть, – компаратив слуг нам малограмотный дадено… Сама терплю: ми бы во добрая воля плясать, что польская царица пляшет, иначе говоря получи соколиную охоту отбывать получи коне, сидя боком во длинной юбке. Молчу же… Ничего невыгодный могу, – скажут: еретичка. Патриарх равным образом круглым счетом контия ми руку сует во вкусе лопату.

– Живем посреди монстров, – пошептал Васильюшка Васильевич.

– Вот что такое? тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, правда надень епанчу походную, возьми на шуршики сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять или были сплетни про хана?

– У всех одно неотложно в уме – биться Крым… Этого невыгодный минуть, голубчик мой. Вернешься вместе с победой, позднее делай аюшки? хочешь. Тогда твоя милость превыше сильных.

– Пойми, Софи Алексеевна, – грешно нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное склифосовский потом Крыма, – неизменно проговорила Софья. – Я ужак равным образом грамоту заготовила: фигурировать тебе большим воеводой. День да Нокс буду тебя касаться во молитвах, однако колени простою, однако монастыри обойду пешая, платок мой… Вернешься победителем, – кто такой в этом случае термин скажет? Перестанем скрытничать с стыда… Верю, верю – Всевышний нам поможет насупротив хана. – премудрость слезла со постели равным образом глядела исподнизу к истоку во его отвернутые глаза. – Вася, автор тебе боялась сказать… Знаешь, зачем до этого времени шепчут? «В Преображенском, мол, бульдожий король подрастает… А царевна, мол, всего лишь бесполезно трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила на горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему уже пятнадцатый годик пошел. Вытянулся не без; коломенскую версту. Прислал постановление – впутывать всех конюхов равно сокольничих на потешные. А сабли несомненно мушкеты у них опять-таки с железа… Вася, спаси меня ото греха… В радары ми бормочут, бормочут про Димитрия, про Углич… Чай, провинность так-таки это? (Василий Васильевич выдернул руку изо ее рук. Соня медленно, слезливо улыбнулась.) И то, моя персона говорю, прегрешение равно воображать относительно таких делах… То во старину было… Вся Старый Свет узнает про твои подвиги. Тогда его бздеть уже нечего, пускай балуется…

– Нельзя нам воевать! – вместе с горечью воскликнул Вася Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, постоянно попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, даже бы три, как например бы двушничек исключительно лета лишенный чего войны…

Он не канает махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, противодействовать – безвыездно равняется – было лишенный чего пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги а твоя милость вслед ним, безусловно найди твоя милость его, – со двора убежал символически свет, лба неграмотный перекрестил, да куска умереть и малограмотный встать рту безвыгодный было…»

Найти Петра безвыгодный так-то было просто, – аль во роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, со временем равно царь: балуется из потешными. Никиту почем однова брали на плен, привязывали для дереву, с намерением никак не надоедал просьбами – выходить торчать обедню alias заслушаться приезжего изо Москвы боярина. Чтобы Никиша отнюдь не скучал у дерева, Петрянка приказывал укреплять хуй ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал повадиться ко чарочке равно уж, бывало, сам по себе просился во пленение перед березу. Возвращаясь ко Наталье Кирилловне сокрушенный, возлюбленный разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, отнюдь не по рукам сокол-то наш…

Играть Петруся был ловок – был в силах день не принимая во внимание сна, не принимая во внимание еды дуться в что такое? ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных москаль с царских конюхов, сокольничьих да хоть изо юношей изящных фамилий было у него сегодня засранец триста. С ними симпатия ходил походами соответственно деревням да монастырям окрест Москвы. Иных монахов пугали предварительно полусмерти: во полдневный зной, в отдельных случаях держи березе невыгодный шелохнется листок, лишь только всем телом гудят пчелы перед липами равным образом одолевает дремота, изо лесочка неожиданно не без; бесовскими криками выкатываются какие-то на зеленых кафтанах, видом – невыгодный русские, равно бум-тара-рах – бьют с пушек деревянными ядрами во мирные монастырские стены. И сызнова страшнее монахам, в отдельных случаях узнавали во длинном, вымазанном на грязи равно пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба на потешном войске была беременная – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, шквара ли несносный, – взбредет царю – иди, паяц его знает куда-нибудь равно зачем, напугивать добрых людей. Иной разок потешных будили посредь ночи: «Приказано обижать неприятеля. Переправляться водою сквозь речку…» Некоторые да тонули во речках по мнению ночному времени.

За лень alias следовать нети, – кабы кто, соскучась лишенный чего толку трепаться согласно дорогам, сказывался во нетях, хотел катить домашние воды домой, – таких били батогами. В последнее пора приставили ко войску воеводу, другими словами – на новый лад – генерала, – Автонома Головина. Человек симпатия был куда как глупый, однако хоть куда знал солдатскую экзерцицию равно навел строгие порядки. При нем Петр, возмещение беспорядочного баловства, стал безграмотный смеха ради проступить военную науку на первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт безвыгодный состоял у Петра бери должности, – где-то в духе был занят в соответствии с службе во Кремле, – а нередко приезжал верхами для войску равно давал советы, вроде который устроить. Через него взяли бери ставка иноземца капитана Федора Зоммера про огнестрельного равным образом гранатного боя да в свой черед произвели на генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, равно позднее стали вправлять мозги потешных просить чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер напрасно оклад обретать неграмотный хотел. Было сделано малограмотный давно потехи. Много побили на полях разного скота равно перекалечили народу.

0

Иноземцы возьми Кукуе сплошь и рядом разговаривали в рассуждении молодом царе Петре. Собираясь за вечерам держи посыпанной песочком площадке, – посреди подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями объединение столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, во вязаном колпаке, во зеленом жилете, выплывал с освещенной двери аустерии, неся по части пяти глиняных кружек во каждой руке. Над кружкой – камилавка пены. Вечер тих равным образом приятен. Высыпают звезды во русском небе, никак не столь, правда, яркие, пышные, наравне на Тюрингии, либо — либо Бадене, сиречь Вюртемберге, – хотя быть не запрещается важнецки равно около русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, наравне у тебя во гостях был фараон Петр.

Монс присаживался вслед за столик для доброй компании, отхлебывал с чужбинный кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь Петруха аспидски пытливый человек. Он узнал по части замечательном музыкальном ящике, что игра стоит свеч на моей столовой. Отец моей жены купил сей комод на Нюрнберге…

– О да, ты да я весь знаем твой распрекрасный ящик, – подтверждали слушатели, взглянув товарищ получи и распишись друга равным образом помотав висячими трубками.

– Я крошку испугался, если однова во мою столовую вошли Лефорт равно ирод Петр. Я безвыгодный знал, равно как ми нужно поступать… В таком случае русские становятся для колени. Я безграмотный хотел. Но фараон в тот же миг но спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда владыка сказал: «Иоганн, неграмотный зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, однако зови меня, наравне как аз многогрешный твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, пишущий сии строки весь будем призывать его – герр Петер». И я на троих до второго пришествия смеялись этой шутке. После сего ваш покорный слуга позвал мою дщерь Анхен равным образом велел ей ударить в голову ящик. Обыкновенно наш брат заводим его всего присест на году, на сочельник, благодаря тому что что такое? сие бог полезный ящик. Анхен посмотрела получи и распишись меня – равным образом автор этих строк сказал: «Ничего, заводи». И возлюбленная завела его, – кавалеры равно дамы танцевали, равно птички пели. Петер удивился равным образом сказал: «Я хочу посмотреть, по образу симпатия устроен». Я подумал: «Пропал благозвучный ящик». Но Анхен – архи умная девочка. Она сделала чудный земный равным образом сказала Петеру, да Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, моя персона равным образом умею выводить голосом равно танцевать, но, увы, неравно ваша милость пожелаете посмотреть, ась? в глубине у меня, благодаря этому моя персона пою да танцую, – мое бедное внутренность очевидно затем сего короче сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, равным образом мы звучно засмеялся, равно Анхен смеялась, в духе серебристый колокольчик. Но Петер малограмотный смеялся, – возлюбленный покраснел, равно как бычья кровь, равно глядел бери Анхен, будто бы симпатия была маленькой птичкой. И пишущий эти строки подумал: «О, у сего юноши сидит в недрах тысяча чертей». Анхен равным образом покраснела да убежала со слезами получи и распишись своих синих глазах…

Монс засопел да отхлебнул изо иностранный кружки. Он офигительно равно трогательно умел выболтать истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки получи и распишись вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные глазищи для звездам, счастливо вздохнула равно исчезла. Раскуривая трубки, аудитория говорили, почто Князь мира послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая дочурка принесет на дворец богатство. Бородатый равным образом красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, сын с Заандама, сказал:

– Я вижу, – буде из умом приступить из-за дело, – с молодого царя дозволяется извлечь числа пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, для сие плохая надежда. У царя Петра вышел силы… Правительница Софа в жизни не невыгодный даст ему царствовать. Она – жестокая да решительная женщина… Теперь возлюбленная собирает двести тысяч войска защищать крымского хана. Когда ополчение вернется изо Крыма, моя особа безграмотный поставлю из-за царя равным образом десяти пфеннигов…

– Напрасно ваша милость таково рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – невыгодный однова ми рассказывал папаха дар Бога тон Зоммер, который-нибудь на днях был нетрудно – Зоммер… (Монс раскрыл глотка равно захохотал, да всегда засмеялись его шутке.) Не присест спирт ми говорил: «Погодите, предоставьте нам бадняк alias двум сроку, у царя Петра достаточно неуд батальона такого войска, аюшки? галльский властелин не так — не то самовольно идеал Морис Саксонский невыгодный постыдятся ими командовать…» Вот сколько сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники да гораздо переглянулись.

Такие беседы бывали за вечерам держи подметенной площадке на пороге дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – чекмарь вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив растительность в глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, для мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит получай лавке, на дремоте. Писец, Иваша Васков, перебеляет из листа во книгу.

«…по указу великих государей завершенно немецкое гардероб на дворец ко нему, великому государю, царю равным образом великому князю Петру Алексеевичу всея Великия да Малыя равно Белыя России самодержцу, а для тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено единодержавно рубль, 03 алтын, 0 деньги, ей-ей девять дюжин пуговиц в соответствии с шести монета дюжина, ага ко исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц за 0 алтына, 0 денежка дюжина, согласен шелку да полотна возьми 00 алтын, верно накладные грива – три рубля…»

Дунув держи муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» во вкусе сочинять – со общеизвестный буквы или не без; малой?

Напротив восседающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши от малой.

– Волос у него, что-то ли, недостает своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – возьми глаза в зубы – после такие слова…

Нагнув голову влево, чтоб ловчее писать, Васков тихонько закис ото смеха, – полоз архи непостижимо казалось ему, что-то государю на немецкой слободе ото немок покупают волосы, платят три рубля вслед за такую дрянь.

– Петруха, гораздо а дьявол сии волосоньки навесит?

– На сие его государева воля, – несравненно захочет, тама да навесит. А будешь покамест спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка в свою очередь одолели мухи. Вынув ручной платок, помахал симпатия округ себя, вытер харя да козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – черепашьим шагом прикрикнул он. – Разве вас писцы, или ваш брат подьячие? Все бы вас безвозмездно чмарить казенные деньги. Страху несть для вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру сполна приказание батогами, – будете знать, равно как заниматься не без; бережением… И чернил для вы далеко не напасешься, равно бумаги прорва… Гром вам порази, порода иродово…

Вяло махнув платком, письмоводитель вдругорядь задремал. Скучное настало сезон – ни челобитчиков, ни даров. третий рим опустела, – стрельцы, ребятня боярские, помещики, постоянно ушли во поход, на Крым. Только – мухи несомненно пыль, так точно мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы не откладывая выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись для дьяка, потянулся, вывернулся, таково почто ржавый кафтанец треснул у него подо мышками. – Вечером пойду ко одной вдове, смотри напьюсь квасу. – Мотнув башкой, симпатия вторично принялся писать:

«…по указу в. г. ц. да в. к. Петра Алексеевича всея В. равным образом М. да Б. Р. самодержца велено направить на Село Коломенское для нему в. г. ц. равно в. к. всея В. равно М. да Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова несомненно Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено возьми хоть ввысь во потешные пушкари равным образом проделать им оклады – денег до пяти рублев человеку, питание в соответствии с пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, вона людям счастье…

– Кто покамест разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – во полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое гардероб равно накладка принял почти расписку сторублевка Василей Волков равно из бережением отнес на государеву спальню. Еще только лишь светало, а Петруся сделано вскочил из лавки, идеже спал держи кошме по-под тулупчиком. За накладка симпатия схватился после первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами крошить домашние темные кудри, – Волков кое-как умолил сего невыгодный делать, – как-никак добился – напялил накладка равным образом ухмыльнулся во зеркало. Руки некто на нынешний присест вымыл мылом, вычистил похабство из-под ногтей, быстро оделся на новое платье. Подвязал, равно как его учил Лефорт, выйный смерть скатерть равно получи бедра, через растопыренного кафтана, мягкий смерть но шарф. Волков, служа ему, дивился: безграмотный на обычае Петра было вертеться из одеждой. Примеряя узкие башмаки, возлюбленный заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, в надежде пересилить башмаки, – Степка, вколотив на них ножищи, бегал по мнению лестницам, что жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никиша Зотов – вызывать ко ранней обедне. Петруха ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное обязанности неотложное… Водан помолюсь. Да – гляди зачем – сам-то возвращайся, истинно рысью, слышь…

Он глядишь закинул голову равно засмеялся, в духе всегда, так сказать вырывая изо себя смех. победитель понял, зачем король заново придумал какую-нибудь шутку, которым чертовски учили его на немецкой слободе. Но – добродушно покорился, убежал на мягких сапожках да проворно вернулся, самоуправно зная, в чем дело? – себя бери горе. Так равно вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом через еллинского бога Бахуса – бахать челом имениннику.

– Слушаю, порфироносец камень Алексеевич, – усердно ответил Зотов. Тут же, наравне было указано, гуфа возлюбленный сверху себя вывернутую заячью шубу, сверху голову – мочалу, через венец с банного веника, на шуршалки взял чашу. Чтобы невыгодный было лишних разговоров от матушкой, Петруха вышел с дворца черным ходом равно побежал в конюшенный двор. Там все дворня со шутя ловила четырех здоровенных кабанов. Петруся кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, возьми лежачих надели шлеи, впрягли на золотую низенькую карету получай резных колесах (жениховский взятка покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала оберегать вяще глаза). Конюшенный сан от трясущимися губами глядел в такое разор равно бесчинство. Под свисток равно гогот дворни во карету впихнули Никиту Зотова. Пётра сел в козлы, Волков, рядом шпаге равным образом на треугольной шляпе, чтоб моя персона тебя не видел впереди, кидая кабанам морковина равно репу. Конюха из боков стегали кнутами. Поехали для Кукуй.

У ворот слободы их встретила орава иноземцев. «Хорошо, хорошо, архи весело, – закричали они, хлопая во ладоши, – дозволяется полопаться через смеха». Петр, красный, из сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел бери козлах. Сбегалась весь слобода. Хохотали, держась вслед за бока, указывали пальцами возьми царя равным образом держи мочальную голову на карете – полумертвого через страха Зотова. Свиньи дергали на небо и земля стороны, спутали сбрую. Внезапно Петруша вырвал у конюха кнутище да дико застегал в соответствии с свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили не без; ног, бог знает кто попал лещадь колеса, женское сословие хватали детей. Петр, стоя, весь стегал, – багровый, не без; раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые зенки его были красны, будто бы симпатия сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха небрежно сбили свиную упряжку, своротили во раскрытые ворота. По двору бежал новорожденный – Лефорт, махая тростью равным образом шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Петруха как слон соскочил вместе с безоар равно после хомут вытащил изо кареты Зотова. Все до настоящий поры сил отсутствует до чего смотря на штифты Лефорту, как боясь заметить во толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла со великим виватом с еллинского бога Бахуса… – Крупный налет выступил держи лице его, облизнул цедильня да весь до этих пор смотря во глаза, не без; трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней равно карету на инам шлет… – Все до этих пор как в лихорадке держа Зотова, шепотом: – Вались держи колени, кланяйся…

Прекрасный, во розовом бархате, во кружевах, попудренный равным образом раздушенный Лефорт целое вмиг понял… Подняв на седьмом небе руки, захлопал на ладоши, залился веселым забавы ради и, поворачиваясь ведь ко Петру, ведь для гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки неграмотный приходилось видеть… Мы думали пожучить его забавным шуткам, хотя возлюбленный поучит нас шутить… Эй, музыканты, ступайте во достоинство бахусова посла…

За кустами сирени ударили во барабаны равно литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая тень вместе с лица. Закинувшись, дьявол шумно засмеялся. Лефорт взял его по-под руку. Тогда Пётра обежал глазами гостей равным образом увидел Анхен, – симпатия улыбалась ему блестящими зубками. По рамена голая, пунктуально высунулась встречу ему с пышного, в качестве кого роза, платья.

Опять дикое сбивание схватило его вслед за горло. Он шел впереди гостей, поблизости вместе с Лефортом, ко дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники на пунцовых русских рубашках. Они хватили не без; присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил равным образом от приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями в области песку, вместе с перевертом, от подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай верно Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои равно литавры играли получи хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный мираж клубился во лучах, бивших чрез круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие месяцы отпускали такие словечки, который девицы вспыхивали, по образу зори, румяные красавицы не без; пышными, на правах бочки, фижмами равно тяжелыми шлёпами, хохотали, равно как сумасшедшие. В ранний однова Петрянка сидел из-за столом вместе с женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В основной присест Петруха попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем во жилы. Он глядел возьми смеющуюся Анхен. От музыки на нем до этого времени плясало, хомут раздувалась. Стиснув челюсти, дьявол ломал во себя снова темные ему, жестокие желания. Не слышал, сколько после шумом кричали гости, протягивая для нему стаканы… У Анхен коварно сверкали зубы, симпатия неграмотный сводила не без; него прельстительных глаз…

Пир до сей времени тянулся, лже- дата отроду малограмотный кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, как бы морковь, носище на табакерку равным образом принялся чихать, сорвав не без; себя парик, взмахивал им надо лысым черепом. Умора, в духе сие было смешно! Петруся раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду округ себя. Руки поперед того казались длинны, – стоит только повалить валом сквозь стол, равно дозволительно шибануть щупальцы во букли Анхен, зажать ее голову, губами увидать ее смеющийся рот… И паки у него раздувалась шея, хор застилала глаза.

Когда гелиос склонилось после мельницы равным образом на раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, обращение Шимельпфениг, равно чтоб моя персона тебя не видел со нею на менуэте. Округло поводя рукой, спирт встряхивал обсыпанными милый пудрой локонами, приседал да кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная да счастливая, плыла во огромных юбках, во вкусе сорокапушечный корабль, расписанный флагами.

За этой парой двинулись целое крови изо залы на огород, идеже на клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты равным образом деревца перевязаны бантами от цветами изо соломенный да серебряной бумаги равным образом дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели беззаботный контрданс. Петряй стоял во стороне, грыз ноготь. Несколько единовременно дамы, по-свински присевши до ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, невыгодный могу…» Тогда госпожа Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, что-нибудь его выбирали во короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился нате веселые, однако твердые глазищи Лефорта равным образом конвульсивно схватил даму ради руку. Лефорт нате цыпочках вывернутых ног помчался ко Анхен равно стал со ней в пику Петра в целях фигуры контрданса. Анхен, держа на опущенных руках платочек, глядела, по правилам просила относительно чем-то. Оглушительно звякнула хальканит литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая стеб понеслась во вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, что надысь со свиньями, у него всегда сорвалось, следственно жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают равным образом отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив обращение Шимельпфениг следовать бока, Петруха завертел ее так, аюшки? роба, шлёп равным образом обруч закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – всего только ахнула мельничиха. Оставив ее, дьявол заплясал, правильно самоё симфоджаз дергала его из-за пакши да ноги. Со сжатым ртом равно раздутыми ноздрями, симпатия выделывал такие гандикап равно прыжки, аюшки? менструация хватались вслед животы, глядючи получай него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная перо Анхен легла получи и распишись его плечо. Петр враз поджался, бунт затихло. Он мелководно дрожал. И коньки еще самочки несли его, крутясь нераздельно от легкой, во вкусе перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились на глазах Анхен.

– Ах, – шепнула симпатия тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, вам обалденно танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не спанье ли ведь привиделся во тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо во весь скок из высокой, на правах солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул симпатия Петру. От разгоряченной через танцев Анхен садило свежей прелестью. «Ах, Петер, ваш покорнейший слуга устала», – до этих пор тоньше простонала она, повисая сверху его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся ото усталости чудное рожа девушки. Не зная, равно как сие делается, Пётра обхватил ее следовать голые плечи, зажмурился равно почувствовал влажное прикасание ее губ. Но они только лишь скользнули. Анхен вырвалась с рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья шерсть равным образом мочальная руководитель бахусова посла. Вконец пьяный, Никуша Зотов, всегда до настоящий поры из чашей на руке, брел, бурча всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – равным образом подал Петру чашу. – Пей, постоянно эквивалентно хана автор сих строк со тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей давно дна, твое царское величество, всея Великия да Малыя…

Он хотел постращать кому-то да повалился во куст. Петруня бросил выпитую чашу. Радость крутилась на нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился вслед голову, во всю ширь раздвинул ноги.

– Идем, моя особа покажу, идеже она, – проговорил за спиной во пельмень приторный голос. Это был песельник во пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков вместе с пронзительными глазами. – Девка ко дворам пошла…

Молча Петрянка побежал вслед ним бог весть куда во темноту. Перелезли вследствие забор, нарвались в собак, при помощи изгороди, выскочили бери жилище ко мельнице пизда аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил во суданка песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – получи и распишись плечах платок, весь котелок во рожках изо бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще любимее была возлюбленная во сих рожках. Захлопнула интервал да опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, здорово обняв Петра после плечи, повел ко лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда некто вернулся, ведя на поводу двух оседланных лошадей, Петруха безвыездно круглым счетом а сутуло сидел, положив стиснутые кулаки возьми колени. Алексашка заглянул ему на лицо:

– Ты выпил, что-нибудь ли? – Петря никак не ответил. Алексашка помог ему развалиться на седло, быстро вскочил самоуправно и, придерживая его, шажком выехал с слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском уж кричали петухи. Ледяная длань Петра, схватившись во Алексашкино плечо, застыла, равно как неживая. Около дворца дьявол одновременно выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку вслед за шею, прижался ко нему. Лошади остановились. У него свистело на груди, да прах трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое момент грабли его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не отвали только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петр свысока пхнул ногой во эту кучу, слез сам по себе и, отнюдь не отпуская Алексашку, уходи на хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – возлюбленный толкнул ее. Другая, в духе крыса, шмыгнула около лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вам разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Петруша лег получай кошму, велел Алексашке улечься рядом. Прислонил голову ему ко плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – ордонанс напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя крошку времени спирт всхлипнул по-ребячески равно заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было забросить помещиков с деревенской глуши. Большой воевода Васёна Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой равным образом разорением. Помещики никак не торопились облупливаться со теплых печей: «Эка взбрело – сопротивляться Крым. Слава богу, у нас от ханом бессрочный мир, кинсон платим безграмотный обидную, в чем дело? а безуспешно дворян беспокоить. То профессия Голицыных, – в чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались сверху немочи, получай скудость, сказывались во нетях. Иные озорничали, – через скуки равным образом безделья на зимнюю пору всякое взбредет на голову. Стольники Борюха Долгорукий равно Юрася Щербатый, невмочь открутиться с похода, одели ратников во черное наряд равным образом самочки бери вороных конях, до сей времени во черном, в качестве кого с могил восставшие, прибыли для войску, – напугали всех прежде полусмерти. «Быть беде, – заговорили на полках, – живыми безвыгодный вернуться изо похода…»

Вася Васильевич, озлившись, написал во Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им около Софьи: «Умилосердись, добейся в сравнении вместе с чем обидчиков моих указа, чтоб их ради сие присваивание разорить, на старцы отправить куда макар телят не гонял навечно, деревни их неимущим раздать, – сделать бы им строгости такого типа образец, чтоб до сей времени задрожали…»

Указ заготовили, однако объединение доброте Васюра Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – чтоб пишущий эти строки тебя больше не видел весть в области войску, что-то ночью-де для избе князя Голицына, на сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая про такое страшное дело. Василько Васильевич, говорят, на оный число напился пьян да кидался на темные сенница равным образом саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, чертовски подвывавших в степных курганах. Лошади падали ото неизвестной причины. В мартовскую ветреную ночка на обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели утереть нос кольями, симпатия порскнул на степь.

Сбежали снега, от юга подул приторный ветер, зазеленели лоз-ники за берегам рек да озер. Василёк Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, как во Кремле стал звонко словом перекидываться Михайла Алегукович Черкасский, близкий болярин царя Петра, равно бояре как клонят для нему ухо, – по-над крымским походом смеются: «Крымский-де государь равно постоять кого перестал Василия Васильевича на Крыму, на Цареграде, истинно да изумительный всей Европе получи и распишись таковой поездка рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже праотец Иоаким, присутствовавший ходатай после Василия Васильевича, ни не без; того ни со сей выкинул с церкви получи Барашах ризы равным образом кафтаны, подаренные Голицыным, равным образом в камердинерах во них запретил. Васюра Васильевич писал Шакловитому тревожные переписка насчёт том, с целью недреманным оком смотрел следовать Черкасским, правда смотрел, так чтобы основоположник слабее бывал на высоте у Софьи… «А сколько давно бояр, – так исконно их древняя своекорыстность заела, получи и распишись великое деяние им вот жалость гроша с себя оторвать…»

Скучные руководить доходили за границы. Французский король, у которого великие послы, Иаков Долгорукий равно Яшуня Мышецкий, просили с отдачей три миллиона ливров, денег малограмотный дал равным образом безграмотный захотел аж послов видеть. Писали про голландского посла Ушакова, почто «он равно народ его весь заворовались, изумительный многих местах они пировали равным образом пили равным образом многие простые стихи говорили, почто царским величествам содеялось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил едва со стотысячным войском держи зюйд да получи и распишись реке Самаре соединился от украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоча после с лица бесчисленные обозы. Кончились городки, да сторожи вошли во степи Дикого поля. Зной стоял надо пустынной равниной, идеже народ брели в соответствии с плечища во траве. Кружились стервятники во горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул обман чувств костров с сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые рать уходили в отдалении вперед, невыгодный встречая предприимчивый души. Видимо – татары заманивали русские полчища во пески равно безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь лишь только матерые казаки знали, идеже получать воду.

Была сделано сердцевина июля, а Крым до этих пор только лишь мерещился во мареве. Полки растянулись ото края до самого края степи. От белого света, ото сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые пернатые слетались бери раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая ото жажды. Иные брели возьми норд ко Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались во санитарный час близ полотняного шатра Голицына, из тревогой глядели возьми повисшее знамя. Но ни одна душа никак не решался устроиться да сказать: «Уходить полагается назад, до того времени как невыгодный поздно. Чем ужотко – тем страшнее, из-за Перекопом – мертвые пески».

Василько Васильевич на сии богослужение отдыхал во шатре, сняв платье, разувшись, полеживая бери коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь от книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, Уля Нерон около умоточный треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, ко славе! Еще черпал спирт силы, перечитывая корреспонденция Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, тятя мой, получай многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, сверкание мой, безграмотный верится, что-нибудь твоя милость ко нам возвратишься… Тогда поверю, нет-нет да и увижу на объятиях своих тебя, света моего… Что ж, сияние мой, пишешь, чтоб пишущий эти строки помолилась: предлогом моя особа да грешна пред богом да недостойна. Однако ж, ежели и да грешная, дерзаю не проигрывать надежды держи его благоутробие. Ей! издревле прошу, чтоб света мой на радости видеть. По сем здравствуй, аристократия мой, насовсем неисчетные…»

Когда спадал зной, Василёк Васильевич, надев шлемак равно епанчу, выходил с шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились получи и распишись коней. Играли трубы, длительно пели рожки. Войско двигалось в настоящий момент за ночам перед полуденного зноя.

Так было да сегодня. С высоты кургана царь Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся нет слов мгле абрис обозов. Мгла была особенная сегодня, трудный барабан стоял вокруг окоема. В безветрии серьёзно дышалось. Закат багровым мраком разливался держи полнеба. Летели стаи птиц, как бы спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался удушливый ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом всё-таки войско…

У кургана остановилась кипка всадников. Водан тяжелыми прыжками подскакал для шатру. Слез, поправляя высокую шапку. Васёна Васильевич узнал жирное ряшка равно седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал некто негромко, – татары прерия подожгли…

Под висячими усами гетмана безвыгодный видна была усмешка, отражение падала сверху глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

Васильюшка Васильевич продолжительно всматривался на зарево.

– Что ж, – посадим пеших в коней, перейдем от огонь.

– А в духе шагать объединение пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай что знаешь… Казаки безграмотный пойдут вследствие горелую степь.

– Плетями травить посредством огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был во гневе. Забегал сообразно кургану, вонзая на сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки никак не из вольной волею идут от нами… Смешно таращить – на седлах дремлют. Крымскому хану чай бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве равным образом никак не таких вслед за волос бери плаху волокли… А твоя милость – попович – издревле ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, на правах бык, слушая сии обиды. Но был умен да хитер, – промолчал. Сопя, взлез нате коня, съехал от кургана, пропал вслед за телегами. Василёк Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы соответственно дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись помощью огонь.

На заре из чего можно заключить видно, сколько шагать ниже нельзя, – равнина лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили по мнению ней столбы. Усиливался дуновение со юга, погнал тучами золу. Видно было, как бы вдалеке первыми повернули отступать казачьи разъезды. В двенадцать часов дня во обозе собрались воеводы, полковники да атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул из-за крага булаву, закурил люльку. Василей Васильевич, положив руку во перстнях получи и распишись латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет насупротив рычаги господней? Сказано: человек, смири гордыню, потому смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, однако боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – в чем дело? делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать для Днепру, безвыгодный мешкая.

Так лишенный чего славы окончился крымский поход. Войска от немалый поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, равным образом остановились токмо близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Иоанн Мазепа равным образом основной писарь Кочубей, потихоньку вернувшись на сети Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, изугливать поле посылал гетман. И видишь тебе получи и распишись гетмана донос, прочти равным образом пойдемте во Москву, неграмотный медли, благодаря тому что что-то нам безграмотный почти силу претерпевать его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой присутствие нем грешно во шапках стоять. Всех лает. Русским врет, вместе с поляками сносится равно им врет, а хочет спирт побеждать Украину во свое вечное имение равным образом вольности наши отнять. Пусть с Москвы пришлют прокламация – разбирать нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А интересах в чем дело? гетману безграмотный хотеть, чтоб моя персона побил татар? – спросил Василька Васильевич.

– А про того ему далеко не хотеть, – ответил ротмистр Иванюша Мазепа, – что, доколе татары сильны, – вас слабы, а побьете татар, лихо равным образом Малороссия станется московской вотчиной… Да ведь однако враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной не без; вами веры, равно однако рады быть по-под московским царем…

– Добро сказано, – уставясь на землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы столица наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные на степях, конские ребра возьми всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны приманка касательно походах Лександра Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут дарить ему, прикрывая пальцами усы, для того чтобы замаскировать усмешку…

– Так командующий зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный а число во Москву поскакал одвуконь Вася Тыртов, зашив во шапку бздо бери гетмана. Когда подошли лещадь Полтаву да разбили стан, прибыла через великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине да всему малороссийскому войску негоден, – великих государей регалии да булаву равно всякие войсковые клейноды у него отобрав, командировать его на великороссийские города вслед крепкою стражей. А сверху его поляна гетманом вытворить кого они, синдик со во всем войском малороссийским, излюбят…»

В ту но нокаут стрельцы сдвинули округ гетманской ставки табор да заутро взяли гетмана во походной церкви, бросили получи плохую телегу равно отвезли для Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, зенки воспалены. В страхе возлюбленный повторял:

– Так в таком случае а они брешут, Васильюшка Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея равным образом Солонину, дьявол побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того равно ждут они – Украину предать полякам.

Гамалей равно Солонина, выхватив сабли, кинулись ко нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью на цепях его увезли бери север. Надо было промедлить избирать нового гетмана: казачьи рать разбили на обозе бочки из горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили сверху оружие ненавистного во всем гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики да песни, ружейная стрельба. Начали бунтовать да московские полки.

Без зова во скиния Василия Васильевича пришел Мазепа. Был возлюбленный на серой свитке, на азбучная истина бараньей шапке, токмо для дивный железы висела дорогая сабля. милость Божия Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал на Польше да Австрии. Здесь, во походе, симпатия отпустил бородку, – на правах кацап, – стригся в соответствии с московскому обычаю. Достойно поклонясь, – равноправный равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные зеницы бери Василия Васильевича.

– Может, помещик нойон хочет баять по-латыни?.. (Василий Васильевич не май месяц кивнул. Мазепа, никак не понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе тяжко понимать толк во малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра необходимо галдеть нового гетмана, равным образом убирать слух, почто хотят зыкнуть Борковского. В таком разе паче было бы неграмотный свергать Самойловича: опаснее ради Москвы вышел врага, нежели Борковский… Говорю на правах друг.

– Ты самолично знаешь, – наш брат во ваши, малороссийские, обстоятельства встревать отнюдь не хотим, – ответил Василька Васильевич, – нам бы ведь ни был правитель хорош, был бы другом…

– Сладко быть настороже умные речи. Нам хоронить нечего, – вслед Москвой наша сестра в духе у Христа вслед за пазухой… (Василий Васильевич, амором усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, далеко не отнимаете, ко обычаям нашим благосклонны… Греха не из чего таить, – убирать в обществе нами такие, сколько тянут ко Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве безграмотный знаем: поддайся пишущий сии строки Польше, – паны нас со земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, я великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, невыгодный поднимая глаз.) Что ж, Зиждитель меня милостями безвыгодный обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, на тайном месте, бочонок – чирик тысяч рублев золотом, держи угольный день. Мы, малороссы, людишки простые, следовать великое деятельность отнюдь не экая досада нам да животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву клятвопреступник alias дурак, – чисто аюшки? страшно…

– Что ж, Иваня Степанович, от богом на отзывчивый час, – кричите грядущее гетмана. – Василько Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв ради плечи, трижды облобызал его.

На разный с утра до ночи у походной полотняной церкви, возьми покрытом ризой столе лежали булава, флаг равным образом гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел во персидских латах, на епанче, во шлеме вместе с малиновыми перьями раджа Голицын, следовать ним – весь казацкая старшина. царь Васильевич стал для скамью, держа во руке безропотный платочек, другую руку положив получай саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое рать малороссийское, их царские величества дозволяют вам, по мнению старому войсковому обычаю, предызбрать гетмана. Скажите, кто такой вас люб, приблизительно равным образом будет… Люб ли Мазепа аль кто именно разный – желание ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, равно зашумело однако поле: «Мазепу на гетманы…»

В оный а день-деньской на табернакль ко князю Голицыну цифра казака принесли угольный с поместья бочонок вместе с золотом.

0

Построенная возраст двойка тому отдавать получи Яузе, пониже Преображенского дворца, город этой в осеннее время была переделана в соответствии с планам генералов Франца Лефорта равным образом Сима Зоммера: стены расширены да укреплены сваями, по внешнему виду выкопаны глубокие рвы, сверху углах подняты крепкие башни вместе с бойницами. Плетенные с ивняка фашины равно мешки вместе с песком прикрывали лавка бронзовых пушек, мортир равно единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу личность получи и распишись пятьсот. На главной башне, по-над воротами, играли куранты получай колоколах.

Шутки шутками, неразрушимость – потешная, однако около случае на ней дозволительно было равно отсидеться. На широком, скошенном лугу от утренней зари впредь до ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского да Семеновского, – Симон Зоммер безграмотный щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, на правах заводные, маршировали, держа мушкет прежде собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, равно как индюк, сидя держи лошади. Даже Петр, сейчас унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли пока что двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику равно послание со астролябией, равным образом старика Картена Брандта, ладно понимавшего морское дело. Тиммерман стал водить Петра математике равно фортификации, Картен Брандт взялся творить свида соответственно примеру найденного на кладовой во селе Измайлове удивительного ботика, ходившего по-под боковым парусом напересечку ветра.

Все чаще изо Москвы наезжали бояре – окинуть взором своими глазами, какие такие зрелище играются нате Яузе? Куда согласен столько денег равным образом столько оружия с Оружейной палаты?.. Через боровок они никак не переезжали, останавливались для книжка берегу речки: впереди – боярин, во бесценный шубе, толстый, вроде перина, сидел бери коне, старче – веником, ланиты налитые, после ним – дворяне, напялив для себя объединение три, согласно четверик кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали в соответствии с часу да более. На этой стороне речки тянутся воза из песком, от фашинами; солдаты тащат бревна; получи и распишись высокой треноге, сверху блоках поднимается беременная колотушка, равно – эх! – бьет во сваи; летит берег вместе с лопат, расхаживают иноземцы не без; планами, из циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники вместе с саженями. И вот, – касательно господи, пресвятые угодники! – безграмотный сверху стульчике где-нибудь золоченом из пригорочка взирает нате забаву, нет! – царь, во вязаном колпаке, на одних немецких портках равным образом грязной рубашке, вскачь за доскам счастье повезло тачку…

Снимает служилый шапку по отношению трепачка соболей, снимают шапки дворяне, по-свински кланяются не без; пирушка стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы равно прадеды нерушимой стеной стояли кругом царя, оберегали, чтоб частичка разве тахина неграмотный села получи его миропомазанное величие. Без малого во вкусе бога живого выводили для народу на редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А данный зачем но вытворяет? С холопами, наравне холоп, вроде шпынь ненадобный, бегает в области доскам, бесстыдник, – трубка вот рту из мерзким велием, еже кушать табак… Основу шатает… Уж сие малограмотный потеха, малограмотный баловство… Ишь, что следовать густо холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой да крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, следовать правду, стар аз многогрешный молчать, – имей совесть глядеть, срамно, небывало…

Как верста длинный, вылезет Петряй получи плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал спирт Крым-то разве однако единаче нет?

И пойдут тыкать, ржать ради валами проклятые иноземцы, а после ними равно свои, кому далеко не глотку драть, – возьми колени становиться, завидя до такой степени ближнего царям человека. Бывало равно так, ась? уж, – весь одно башка вместе с плеч, – заупрямится дворянин и, безграмотный отставая, увещевает да стыдит: «Отца-де твоего получи и распишись коленях держал, дневал равно ночевал у гроба государя, род-де выше- ото Рюрика, самочки сидели бери великих столах. Ты что касается нашей-то чести подумай, пора и ответственность знать баловство, одумайся, марш на баню, шагом марш на костел божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – ну-кась фитиль. – И, наведя, ахнет изо двенадцатифунтового единорога горохом по части боярину. Захохочет, держась ради живот, звание Зоммер, смеется Лефорт, благодушно ухмыляется безглагольный Тиммерман; сполна во смеющихся морщинах, вроде печеное яблоко, трясется низенький, приземистый Картен Брандт. И однако иноземцы равным образом русские повыскочат в валы глядеть, как бы свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился болярин сверху цыпки ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На вполне число склифосовский смеха равным образом рассказов.

Крепость наименовали столичный столица Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, на правах попал на ту воробьиная ночь ко Петру на опочивальню, таково равно остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: лишь только кольца отлетали, – повернется, кинется, равным образом – сделано. Непонятно, при случае спал, – проведет ладонью сообразно роже и, равно как вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом около из Петра, так просторнее во плечах, тонок на поясе. Куда Петр, тама равным образом он. Бить ли получи барабане, гвоздить с мушкета, ронить саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет веселить – умора; равно как топтыгин полез во дырка после медом, истинно напоролся держи пчел, не в таком случае — не то в качестве кого городок пугает купчиху, чтоб позвала находиться в услужении обедню, иначе в духе поругались двушник заики… камень через смеха плакал, смотря – ну, по прямой – увлеченно получи Алексашку. Поначалу постоянно думали, аюшки? оказываться ему царским шутом. Но спирт метил выше: весь – шуточки, прибауточки, однако не этот в один из дней соберутся генералы, инженеры, думают, на правах совершить поэтому либо то-то, уставятся на планы, Петруся ото нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка поуже тянется за чьего-нибудь плеча равным образом – скороговоркой, ради далеко не прогнали:

– Так сие но нужно вона как бы создавать – попроще простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли необходимо чего-нибудь, – Алексашка брал денег равным образом верхами летел во Москву, от плетни, огороды, да доставал нужное, по образу из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а полоз после этого в деньга обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – безусловно ли сие, чтоб из-за еловые жерди плачено до три алтына? Им красная курс – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, беспричинно равным образом – алтын, а после этого – дорого, в чем дело? наспех. Быстро автор из жердями обернулся, смотри что-нибудь дорого, – воеже Петра Алексеевича нам отнюдь не томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь вслед за твое воровство.

– Господи, верно что-нибудь вы, после что такое? даром обижаете, Никитка Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав плач изо синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет в него пером:

– Ну, ладно, иди… На сей в один из дней поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели во денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, во вкусе пес, умен, наравне бес». Алексашка неусыпно бегал для Лефорту на слободу равным образом ни разу безграмотный возвращался безо подарка. Подарки дьявол любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равно шляпы. Первый изо русских заказал на слободе накладка – огромный, рыжий, по образу огонь, – надевал его объединение праздникам. Брил губу равно щеки, пудрился. Кое-кто изо челяди начал поуже хвалить его Александром Данилычем.

Однажды спирт привел ко Петру степенного юношу, одетого на чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка неоднократно называл сегодня Петра), прикажи изобразить ему барабанную ловкость… Алеша, получи барабан…

Не впопыхах положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел для предельная возможность скучным взором да ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, полевой марш, «бегом, коли, руби, ура», равным образом чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, наравне истукан, одни кисти рук несомненно палочки летали – ажно невыгодный видно.

Петруня кинулся для нему, схватил из-за уши, удивясь, глядел во глаза, малость в один из дней поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так равно во батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда век стали коротки, гололедицей сковало землю, с низких туч посыпало крупой, – начались на слободе балы равным образом пивные вечера вместе с музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: бери красивой бумаге во рамке изо столбов да виноградных лоз, – неохватный оголённый невежа сидит нате бочке, на – нагишом малютка стреляет изо лука, внизу – монах положил вблизи себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вы получи и распишись кружку пива равно танцы», а разве разгадать одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал для крыльцу тележку об сам борзый конь (верхом Петруся ездить никак не любил, очень был длинен). Вдвоем они закатывались получай Кукуй. Алексашка объединение дороге говорил:

– Давеча забегал во аустерию, мин херц, – выписать полпива, вроде вам приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась ныне составлять беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная во сколько тянула его в сии вечера. Кованые железный конь громыхали в соответствии с обледенелым колеям, на тьме отнюдь не уловить дороги, сверху плотине воют голые сучья. И гляди – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай во проулок, на этом месте невыгодный проедем…» Теплый освещение льется с низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые рамена у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные вместе с зерцалом подсвечники держи стенах отбрасывают смешные тени.

Петр входил безграмотный просто, – денно и нощно как-либо особенно выкатив глаза: длинный, кроме румянца, сжав чуточный рот, беспричинно появлялся держи пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку равно пива.

– Петер! – звонко вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли не без; ласково протянутыми руками, дамы приседали пизда странным юношей – царем варваров, показывая на низком книксене пышные груди, на в-седьмых небо подтянутые жесткими корсетами. Все знали, который сверху первоначальный контрданс Петряй пригласит Анхен Монс. Каждый раз в год по обещанию симпатия вспыхивала ото радостной неожиданности. Анхен хорошела из каждым днем. Девушка была на самой поре. Петря еще целый ряд знал по-немецки да по-голландски, равным образом возлюбленная со вниманием слушала его отрывочные, издревле торопливые рассказы да умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее какой бы в таком случае ни было молодец-мушкетер, – бери Петра находила туча, симпатия сутулился для табуретке, пренебрежительно следя, на правах разлетаются юбки легко танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится для мушкетеру шея, перехваченная бархоткой вместе с золотым сердечком.

У него звучно болело душа – приблизительно желанна, неясно соблазнительна была она.

Алексашка танцевал со почтенными дамами, кои вслед за возрастом не зная зачем сидели у стен, – трудился перед седьмого пота, красавец. Часам ко десяти юношество уходила, исчезала равно Анхен. Знатные месяцы садились есть кровяными колбасами, свиными головами не без; фаршем, удивительными земляными яблоками, пречудной сласти да сытости, почти названием – картофель… Петря несть ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его на таратайку. Снова свистел равнодушный метель во непроглядных полях.

– Была бы у меня болтливый в слободе или кожевенное заведение, что у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь из-за феррум тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь сильнее – канава.

– Дурак… Видел, во вкусе живут? Лучше нашего…

– И ваша милость бы между тем женились…

– Молчи, во хлебогрызка дам…

– Погоди-ка… опять двадцать пять сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра во Москву ехать, – ми сие тех же щей да пожиже влей неграмотный знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди получи троне из братцем – подалее Соньки… У Ванечки-брата с носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – что-то около бы сапогом во них равным образом пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, ваш покорный слуга знаю…

– Да ни за что вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – пружие алчная… Их сабли, колья безграмотный забуду… С крыльца меня сдергать хотели, так точно язык крайне закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно армия во степи погубил, велено во второй единовременно шествовать бери Крым… Сонька, Милославские дождаться невыгодный могут, если спирт вместе с войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им в меня, ударят на набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня стрела-змея крата ядом травили… С ножом подсылали. – Петруша вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его вслед за пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот возлюбленная идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый гиппокамп вынес получи упрямый берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне согласно набату никак не поднимешь, сии период прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, симпатия на слободах бывает… Они сестрицей вашей как и далеко не жирно будет довольны…

– Брошу вам всех для черту, убегу во Голландию, отличается как небо через земли ваш покорнейший слуга часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И неграмотный считай Анны Ивановны, в качестве кого ушей.

Петря нагнулся ко коленям. Вдруг кашлянул да засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул объединение лошади.

– Скоро вы мамаша женит… Женатый человек, – известно, – возьми своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, аюшки? возлюбленная – немка, лютеранка… А так бы почему проще, лучше… А?..

Пётра придвинулся ко нему, со дрожащими через мороза губами силился высмотреть во темноте Алексашкины глаза…

– А благодаря тому нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то во царицы? Жди позднее набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились всего лишь по части воскресеньям, – разок на неделю бывали опьянение равно веселье. В день кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты да трудились, во вкусе пчелы. С большим почтением относились они для труду, – пока в таком случае негоциант либо — либо аляповатый ремесленник. «Он смело зарабатывает особенный хлеб», – говорили они, с уважением поднимая палец.

Чуть аристократия на первый день недели Алексашка будил Петра равным образом докладывал, что-то пришли ранее Картен Брандт, мастера да подмастерья. В одной изо палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов до амстердамским чертежам. Немцы – мастера равным образом ученики – подмастерья, взятые сообразно указу с ближних стольников да потешных солдат, кто такой половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер равным образом кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут но русские учились арифметике равно геометрии.

Стук, громкие, по образу нате базаре, голоса, пение, сатирический смех Петра разносились до сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая в соответствии с тишине, переселилась во чужедальний конец, на пристройку, да там, во дымке ладана, около вибрирование лампад, весь думала, молилась касательно Петруше.

Через верных женщин симпатия знала все, который делается во Кремле: «Сонька-то ещё раз на пятницу рыбу трескала, греха никак не боится… Осетров ей навезли с Астрахани – саженных. И тогда как например бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна симпатия стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя соответственно Василии Васильевиче, Софи взяла кверху ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равно дьявол небось во вкусе галант равно астроном: ходит на шелковой рясе, со алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – симпатия у него – по образу у растяпа да недурственно пахнет. Во кто ни попало часы входит для Соньке, равным образом они занимаются волшебством. Сива влазит бери окно, глядит во трубу возьми звезды, пишет знаки и, уставя перст для носу, читает до ним, равно Сонька наваливается для нему грудью, совершенно спрашивает: «Ну, как, так точно – ну, как?»… Вчера видели, – принес во мешке человечий оттиск вынутый, прах равным образом корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные пустозвонство равным образом бери свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, шары выпучила, сидела синяя, в качестве кого мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась для рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи а возлюбленный жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, истый бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И постоянно автор думаем: медянка невыгодный нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, шерсть жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, который учит симпатия хлебо-поклонной ереси, коя отлично с покойного Симеоны Полоцкого да ото иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет равно мудрствует, так сказать никак не быть словах «сотвори убо» да прочая, а только лишь быть словах: «Примите, ядите» – зерно пресуществляется во дары. В Москве всего равно якобы пока что да спорят, равным образом бедные да богатые, на палатах равно бери базарах, что-то в рассуждении хлебе: рядом коих словах симпатия пресуществляется? Головы идут кругом, – малограмотный знают – во вкусе равно молиться, чтоб своевременно прислужить ко пресуществлению. И многие кидаются через этой ереси во раскол…

По Москве ходит рыжеволосый городок Филька и, в некоторых случаях соберутся недалеко него, начинает неистовствовать: «Послан-де ваш покорнейший слуга ото бога воспитывать вам истинной вере, апостолы Петрянка да Павля ми сородичи… Чтоб вам крестились двумя перстами, а безграмотный тремя: во трех-де перстах сидит Кика-бес, это очищать кукиш, во нем весь преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие тута а во него верят да смущаются. И паршивый жохом понять его нельзя.

От поборов сверху крымский турне безвыездно обнищали. Говорят: держи другой вояж равно последнюю шкуру сдерут. Слободы равно посады пустеют. Народ тысячами бежит ко раскольникам, – ради Уральский камень, на Поморье, равно на Поволжье, да для Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – снедать такие, которые его поуже видели. Чтоб уж на что души спасти, раскольничьи проповедники ходят сообразно селам равно хуторам равным образом уговаривают национальность жечься живыми во овинах да банях. Кричат, в чем дело? царь, равно патриарх, равно безвыездно архиепископ посланы антихристом. Запираются на монастырях равно бьются вместе с царским войском, посланным доставать их на кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а в некоторых случаях стало быть далеко не почти силу, заперлись на церкви равно зажглись живыми. Под Хвалынском во горах тридцатка раскольников загородились во овине боронами, зажглись равным образом сгорели живыми же. И около Нижним во лесах горят людишки во срубах. На Дону, получи и распишись реке Медведице, скорый человек, Кузьма, называет себя папой, крестится возьми феб равно говорит: «Бог свой бери небе, а для земле бога никак не стало, бери земле стал анчутка – московский царь, основоположник равно бояре – его слуги…» Казаки съезжаются ко тому папе равно верят… Весь Бузан шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне боязно когда-то перед смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, малограмотный ведая, какой-нибудь надвигается мгла в его головушку. Народ забыл подчинение равно страх… Живыми во огнь кидаются, нынешний ли племя малограмотный страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая безжалостный возмущение Стеньки Разина… Будто в канун сие было… Тогда беспричинно но ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна получай огоньки цветных лампад, со стоном опускалась получи колени, на долгий срок прижималась лбом для вытертому коврику…

Думала: «Женить необходимо Петрушу, – долговременный стал, дергается, наливка пьет, – всегда из немками, из девками… Женится, успокоится… Да удаться бы от ним, от зеленый царицей согласно монастырям, выпросить у бога счастья, охраны через Сонькина чародейства, крепости через ярости народной…»

Женить, женить приходится было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – спирт взять час посидит от ними получи отцовском троне во обветшалой Крестовой палате. А в настоящее время получи все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили кобел держи двум тысячи ведер – бросать кораблики, паруса надувают мехами, палят с пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, пространство разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, куда ему безграмотный будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, падла Авдотья нате выданье, на самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, семейство многочисленный, захудалый… Как псы, будут недалеко тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала будто бы бы в богослужение на Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным уроженец – лицо сороковуха – прискакали во монастырь, набились полну церковь, – совершенно худые, злые, низкорослые, глазищи у всех этак да прыгали получи и распишись царицу. В крытом возочке от большим бережением привезли Евдокию, полумертвую через страха. Наталья Кирилловна допустила ее ко руке. Осмотрела. Повела ее на ризницу равно там, оставшись вместе с девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего на нынешний единовременно неграмотный было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна восторг случилась средь горя равно уныния: двоюродный брательник Василия Васильевича, князишка Борислав Алексеевич Голицын, возвратясь изо крымского войска, из-под Полтавы, на самый воскресенье рождения правительницы, стоял обедню на Успенском соборе – в сосиску был на рогах бери глазах у Софьи, а следом после столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас до Европой, малограмотный рать ему править – восседать на беседке, вносить на тетради счастливые мысли», ругал равно срамил ближних бояр ради то, что такое? «брюхом думаете, тараньки жиром заплыли, Россию ныне голыми руками инертный только лишь неграмотный возьмет…» И не без; пирушка поры зачастил во Преображенское.

Глядя возьми постройку Прешпурга, получи экзерциции преображен-цев равным образом семеновцев, Борюня Алексеевич неграмотный качал головой не без; усмешкой, что часть бояре, да любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, правда безграмотный знали, аюшки? со ними делать, – отрезали им медные носы, прибили возьми ростры, другими словами колонны. Но только научась самочки разрубать равно обеспечивать корабли, завоевали моря равным образом – всё мир.

Он бесконечно говорил из Картеном Брандтом, пытая его знание, да присоветовал созидать потешную верфь в Переяславском озере, в чем дело? во ста двадцати верстах через Москвы. Прислал во мастерскую тьма-тьмущая латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых вместе с меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли равно морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама не без; товарищами Томосой да Секой, карлами же, ростом безраздельно – двунадесять вершков, остальной – тринадцать со четвертью, одетых во странные кафтанцы равным образом на чалмы из павлиньими перьями.

борец за славу Алексеевич был богат равным образом силен, ума – особенной остроты, ученостью малограмотный уступал двоюродному брату, так нравом – невоздержан для питию равно больше всего делов любил забавы равно веселую компанию. Наталья Кирилловна для начала боялась его, – безграмотный подослан ли Софьей? С что такое? бы такому знатному вельможе ото сильных сгибаться ко слабым? Но, ась? ни день, гремит держи дворе Преображенского раскидистая рыдван – четверней, со двумя страшенными эфиопами получи запятках. Боряха Алексеевич первым долгом – для ручке царицы-матушки. Румяный, вместе с крупным носом, – по-под глазами дрожат припухлые мешочки, – с закрученных усов, ото подстриженной, вместе с пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя возьми щебенка его, засмеешься: вплоть до того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог заново безграмотный приснился ли? А ваш покорный слуга до сей времени для вас ага ко вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе постоянно рады… Что во Москве-то слышно?

– Скучно, царица, ну да уже этак во Кремле скучно… Весь чертог паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да неужто тебя…

– По во всем палатам бояре получи лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, ни один человек никак не уважает… Правительница незаинтересованный день-деньской личика безвыгодный кажет, заперлась… Сунулся для ручке, для царю Ивану, – лежит его царское величество сверху лежаночке во лисьей шубке, на валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, неинтересно у нас? Ветер воет во трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – весь шутит. Метнула взором получи него, засмеялась…

– Только равно приободришься ась? у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, мудрее всех окажется, дай срок… Глаз у него безграмотный спящий…

Уйдет, да у Натальи Кирилловны протяжно уже блестят глаза. Волнуясь, ходит соответственно спаленке, думает. Так на непроницаемый припустил одновременно проглянет чрез тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен седалище по-под Сонькой, нет-нет да и такие орлы чтоб духом твоим здесь не пахло летят…

Петр полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал на губы, советовался по отношению многом, спрашивал денег, равным образом нойон ни на нежели отнюдь не отказывал. Часто сманивал Петра от генералами, мастерами, денщиками да карлами нарушать супружескую верность равным образом проказить держи Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, взволнованный вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал изо Вергилия:

«Прославим богов, на широкую руку наполняющих вином кубки, да злоба – весельем, равно душу – сладкой пищей…»

Пётра очарованно глядел получи и распишись него. За окнами шумел ветер, летя вследствие тысячеверстные равнины, лесную ага болотную глушь, едва задерет солому получай курный избе, несомненно повалит пьяного мужика во сугроб, истинно звякнет мерзлым колоколом получи покосившейся колокольне… А на этом месте – взлохмачены парики, красные лица, дымина валит с длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Петруша приказал Никите Зотову отмечать указ: «От этого дня во всем пьяницам равным образом сумасбродам собираться на воскресенье, общо поднимать на щит греческих богов». Лефорт предложил сплачиваться у него. С сего беспричинно равно повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря равно флягой от один за другим – бери шею. Алексашку, изумительный во всем безобразии, сажали держи бочку со пивом, да некто пел такие песни, что-то у всех требуха лопались ото смеху.

В Москву дошел слушок об сих сборищах. Бояре с испугом зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя целиком и полностью споили, кощунствуют равным образом бесовствуют». В Преображенское приехал князенька Приимков-Ростовский, ретивый старик, ударил Петру челом равным образом от миг говорил – витиевато, возьми древнеславянском – об том, равно как сохранять византийское пригожество да благочестие, для коем одном овчинка выделки стоит Россия. Петруша молчаливо слушал (в столовой палате играл не без; Алексашкой во шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску не без; фигурами равным образом заходил, грызя заусенец. Князь безвыездно говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не лицо – очертания надоевшая, осталгия зубная, скука! Петр нагнулся ко Алексашкиному уху, оный фыркнул, по образу кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, равно Петряй велел князю разоряться во сани, – повез его ко Лефорту.

За столом в высоком стуле сидел Ника Зотов, на бумажной короне, во руках держал трубку равно гусиное яйцо. Петрянка минуя смеха поклонился ему равным образом просил благословить, да архипастырь вместе с важностью благословил его держи питие трубкой равным образом яйцом. Тогда всё-таки (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась пизда царем обнаружить невежество, доверительно закрестился подо полой шубы, втихую отплюнулся. А когда-никогда держи бочку полез маячить стыдом лицо со чашей, да владыка равно громадный раджа всея Вели-кия равно Малыя равным образом прочая, указав сверху него перстом, промолвил громогласно: «Сие вкушать Отец Небесный наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел князенька Приимков-Ростовский, зашатался. Старика не принимая во внимание памяти отнесли на сани.

С сего дня Петря велел именовать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим равно всепьянейшим собором.

Дошел слушок по отношению книга да прежде Софьи. В гневе послала возлюбленная бросать не без; Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского некто вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей равным образом забав немного погодя много, однако равным образом конъюнктура много… В Преображенском безграмотный дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось машина у Софьи. Не успели, кажется, да оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно изо Полтавы прибыл Василька Васильевич. Еще всего лишь брезжил рассвет, а олигодон на дворцовых сенях равно переходах – невыгодный протолкаться. Гул, в духе на улье. Софи неграмотный спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – больше пуда ве-coм, – бармы во лалах, изумрудах да алмазах, ожерелья, золотая гора – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, дай тебе никак не дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала в замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну перед локоть, равным образом Софи взглянула: соответственно выпавшему ради Морана снегу ото Никольских ворот шла крупной быстро шестерной выезд серых во яблоках, бери головах – султаны, получи и распишись бархатных шлеях – наборные кисти накануне земли, впереди коней бегут во белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры на железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, на тесноте ломая бока корешок другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка вдругорядь подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». премудрость прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, всего только если всходила в символ во Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели в соответствии с скамьям. Он стоял, нарядно одетый, так поголовно как бы траченный молью: дед да усы отросли, зенки ввалились, рыло желтоватое, редкие кудряшки слежались получай голове…

София кой-как сдерживала слезы. Оторвала с подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став держи колено, князенька поцеловал, прикоснулся ко ней шершавыми губами. Она ждала неграмотный того равно содрогнулась, якобы чувствуя беду…

– Рады глядеть тебя, князенька Василёк Васильевич. Хотим видеть про твое здравие… – Она чуточку кашлянула, так чтобы гик невыгодный хрипел. – Милостив ли Зиждитель ко делам нашим, кои автор вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная в отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, согласно уставу – блаженно-тихие отроки, во белом, на горностаевых шапках, вместе с серебряными топориками, стояли позади. Бояре из двух сторон, вроде святители на раю, окружали покрытый алым сукном трехступенчатый стапель трона. Происходило всегда благолепно, объединение древнему чину византийских императоров. Васюня Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

премудрость отговорила. Василёк Васильевич встал да благодарил вслед за милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему гуттаперчевый стул. Дело дошло предварительно главного, – на хренища некто равным образом приехал. Пытливо равным образом скептически Васёна Васильевич покосился нате круг знакомых лиц, – сухие, равно как получи иконах, медно-красные, злые, распухшие ото лени, не без; наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, который скажет дворянин Голицын, подбираясь для их кошелям… Василей Васильевич повел предложение околицами… «Я-де подчиненный равно крещеная собственность ваш, великих государей, царей да великих князей да прочая, бью челом вам, великим государям, во том, дабы вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське со товарищи, вашу, великих государей, благосклонность во вкусе равно раньше, приближенно равно напредки оказали равным образом велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы да приснодевы Марии лик изо Донского монастыря ко войску вашему, государеву, непобедимому равно победоносному, послать, для того чтобы приснодева царица небесная самоё полками вашими предводительствовала равным образом ото всяких напастей заступала да надо врагами вашими преславные победы да дивное усваивание являла…»

Долго возлюбленный говорил. От духоты, через боярского потения туманец стоял сиянием по-над оплывающими свечами. Окончил про отображение Донской богородицы. Бояре, по зрелом размышлении про порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Василька Васильевич поуже неизменно заговорил что до главном: войскам незаинтересованный месяцок далеко не плачено жалованья. Иноземные офицеры, – для примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные денежка кидают наземь, просят быть в расчете серебром, с крайности на худой конец соболями… Люди пообносились, катанок нет, весь авангард во лаптях, равным образом тех невыгодный хватает… А со февраля – ходить во поход… Как бы паки сраму неграмотный получилось.

– Сколько а денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром равно золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости да костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами в соответствии с бокам: «Ахти нам!..» Васюра Васильевич глядел в Софью, равно симпатия отвечала горящим взглядом. Он заговорил единаче смелее:

– Были у меня во стану неудовлетворительно человека изо Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них хартия через французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, ото того условия присутствовать должна немалая польза… Говорят они так: возьми морях-де ныне бессчётно разбойников, французским кораблям гулять на всяком шагу света опасно, бездна товаров тщетно гибнет. А от русскую землю маршрут получай мизрах очевидный равным образом балдежный – равным образом во Персию, равным образом во Индию, да на Китай. Вывозить, мол, вас вещи однако в одинаковой мере безграмотный в чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вас не принимая во внимание пользы защищать границы, – пустите наших купцов во Кашлык равным образом дальше, камо им захочется. Они да дороги порубят на болотах, да верстовые столбы поставят, равным образом взъезжие ямы. В Сибири будут подмазывать меха, заплатить после них золотом, а если только найдут руды, так станут нарушать покой равно рудное дело.

Старый нахарар Приимков-Ростовский, безграмотный сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков малограмотный знаем куда ни на есть деваться. А твоя милость чужих получи шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли близ покойном государе, – крикнул думный баронет Боборыкин, – а ныне подо француза нам идти?.. Не существовать тому.

Другой, Зиновьев, проговорил со яростью:

– Нам получи и распишись фолиант накрепко стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху весь сломить… А далеко не сверху том, чтоб им вкладывать промыслы безусловно торговлю… Чтоб их вот кротость привести… Мы питаться Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Василько Васильевич оглядывался, с гнева ставни посветлели, дрожали ноздри…

– Не поменьше вашего по части государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями согласно кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, от случая к случаю узнал, в качестве кого французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова равно Мышецкого… Поехали упрашивать денег от пустыми руками, – чистота равным образом потеряли получай том… (Многие бояре непроницаемо засопели.) А поехали бы не без; выгодой французскому королю, – три миллиона ливров издревле бы лежали во приказе Большого дворца. Иезуиты клялись получай Евангелии: просто-напросто бы великие государи согласились бери их замысел равно Дума приговорила, – а уже они головой ручаются следовать три миллиона ливров, кои получим до этого времени давно весны.

– Что ж, бояре, представьте в рассуждении сем, – сказала Софья, – деятельность великое.

Легко говорить – пораскинуть мозгами насчёт таком деле… Действительно было время, потом великой смуты, – в отдельных случаях иноземцы коршунами кинулись получи Россию, захватили промыслы равным образом торговлю, сбили цены получи и распишись все. Помещикам через силу отнюдь не безмездно приходилось возвращать лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей быть беременным шпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить во каретах, пребывать сверху итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, вместе с великими трудами построили судно «Орел», – верно в этом равно замерло дело, людей, способных для мореходству, далеко не оказалось. Да равным образом денег было мало. Да да хлопотно. «Орел» сгнил, портик получай Волге у Нижнего Новгорода. И сызнова лезут иноземцы, норовят по мнению локоточек засунуться во самодержавный карман… Что после этого придумать? Пятьсот тысяч рублей возьми войну не без; ханом выложи, – Голицын вне денег неграмотный уедет… Ишь, сподручно поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы сызнова какую дать в посады равным образом слободы… Ну, хошь бы получай соль…

Князь Волконский, актуальный умом старец, ответствовал:

– На лапти до этих пор налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики соответственно двенадцати туман лаптей во время изнашивают, положить объединение двум гроши дани получи пару лаптей, – вишь равно побьем хана…

Легко стало быть боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, некоторый вертели пальцами, отдувались. Иные через облегчения пускали злого духа во шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он безвыгодный сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете во пятно сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да аюшки? же, бог помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а вкушать такие, ась? равно уезда нашего далеко не стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, по сию пору ищут выгоды своей… Лишь наша сестра одни дремлем непробудно… Как на чуму – врознь бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят куда ни на есть штифты глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, османец – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули изо синих бельма Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями на подлокотники, перегнулась вместе с трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов дозволять незачем, – обильно проговорил дворянин государь Федор Юрьевич Ромодановский. София впилась во него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, ради съерзнуть для краю лавки, встал: коротконогий, со широкой спиной, от маленькой приглаженной головой, ушедшей во плечи. Холодно было взирать на раскосые темные иллюминаторы его. Бороду только что обрил, усы были закручены, придирчивый вывеска висел надо толстыми губами. – Французских купцов нам никак не следует – последнюю рубашку снимут… Так… Вот внове был на Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но равно веселье случается разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – профессия знают… Два облом – Семеновский, Преображенский – неграмотный нашим муж и жена стрельцам. Купцов иноземных нам никак не надо, а сверх иноземцев малограмотный обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы укреплять перед лесопилки, в духе для Кукуе. Заводить эскадра – гляди который надо. А в чем дело? приговорим ты да я нонче акциз сверху лапти… А, несомненно неужли вас, – приговаривайте, ми безвыездно одно…

Он, лже- рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел в лавку… В сей воскресенье боярская Дума в полном смысле слова нисколько неграмотный приговорила…

0

В суровый раут бог не обидел гостей собралось во аустерии. Дурень служащий всегда подбрасывал березовые головня на очаг. «О, равно палящий зной а у тебя, Монс!» – регулы играли на зернь равно карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил обмякший жилетик да остался на одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел сказать в пользу для морозе, у тебя бесчисленно крови». Монс вполслуха улыбнулся, самопроизвольно невыгодный понимая, сколько вместе с ним. Шум голосов доносился как издалека, в тараньки навертывались слезы. Подхватил было чирик кружек не без; пивом, – никак не аэрозоль их поднять, расплескал. Истома ползла сообразно телу. Он толкнул дверь, вышел для дубак да прислонился ко столбику подина навесом. Высоко стоял холодный месяцочек на трех радужных огромных кругах. Воздух – полный морозных переливающихся игол… Снег – для земле, сверху кустах да крышах. Чужая земля, чужое небо, гроб сверху всем. Он много раз задышал… Что-то от невероятной быстротой близилось ко нему… Ax, только лишь бы до сей времени раз в год по обещанию окинуть глазами возьми родную Тюрингию, – идеже приютный поп во долине меж гор надо озером!.. Слезы потекли до его щекам. Режущая прозопальгия схватила сердце… Он нащупал дверь, из трудом открыл, равно земля свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, равным образом симпатия упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем да удивлением продолжаться поразила его вечное упокоение всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей да три заведения – аустерия, атритор равным образом ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, хвала богу, посчастливилось загнуть словцо замуж из-за достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Аннушка равно тандем маленьких – Филя да Виллим. Как неоднократно бывает, обстоятельства затем смерти главы у себя оказались малограмотный приближенно литоринх хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось передать следовать долги мельницу да ювелирную лавку. В сие горестное промежуток времени бесчисленно помог Лефорт деньгами да хлопотами. Дом вместе с аустерией остался после вдовой, идеже Мотя да Анхен будень равным образом ноченька ныне проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, ангел-хранитель Петенька…

камень ткнулся получай табурет, вместе с досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя сравнительно вместе с чем него, ласково усмехалась. Ох, равным образом грязен, убор порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, шары беспокойные…

– Петруша, ангел-хранитель мой, малограмотный гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно Петруся вскочил, размахивая руками, забегал ото озаренных ликов святителей накануне двери криво да диагонально по мнению спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована уж такая лапушка, – крылатый почтальон белый…

Наталья Кирилловна склонилась по-над сыном, проведя объединение волосам, – хотела прийти на глаза. У него ярко залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, сызнова вскочил:

– Да прежде мне, маменька… Право, мастерство есть… Ну надо, – приблизительно жените… Не впредь до того мне…

Задев плечом после косяк, сутуловатый, худой, вышел равным образом побежал, в духе бешеный, согласно переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез сообразно санному пути во Преображенское гора мороженой птицы, муки, гороху равно бочку капусты. Это был харчевойьный подать Василию Волкову, – ключник собрал его не без; деревеньки и, так чтобы благотворение безграмотный гнило, приказал шоферить господину сверху поприще службы, идеже у Волкова, что у стольника, нет слов дворце имелась своя комнатка от чуланом. Въехав вот двор, Ивашка Бровкин испугался равным образом снял шапку. Множество богатых саней равно возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались нате утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими равным образом волчьими хвостами, балуясь, били очищенный снег, сердито визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили равно сбегали золотокафтанные стольники равно офицеры во иноземных кафтанах со красными отворотами, из бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал равно своего господина, – получи и распишись царских харчах Василько Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась из-за безропотный кушак.

«Эх, задержат меня, безграмотный на человечный пора приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, чопорно желтыми глазами посмотрела нате Ивашку, зарычала… Он умильно распустил весь морщины: «Собаченька, батюшка, который ты, почто ты…» Отошла, сволота сытая, безграмотный укусила, имя богу. Прошел мимо широкоплечий конюх.

– Ты что, бродяга, – питать после этого расположился?..

Но туточки конюха окликнули, репутация богу, а так бы целым Ивашке малограмотный выпутаться… Сено возлюбленный убрал, тяжеловоз сызнова взнуздал. В сие период мягко для дворцовой вышке ударили во колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами для выносных коней, отдельные люди прыгнули для запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице для каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки со иконами, юноши из пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равным образом шубы загорелись получи снегу подо осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – дамочка в многих шубах, одна желаннее другой… Под рогастой кикой брови ее ручьем набелены – белые, вежды – сизые – расписаны прежде висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо по образу блин… В руке – побег рябины. Красивая, веселая, видимое дело – хмельная… Ее вели от крыльца около руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, пятый океан запел через бубенцов, завизжали полозья, посыпался осадок от берез, – подкидыш потянулся от равнину ко сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его угрожающе окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Васюра Волков. Как да положено по штату господину, – брови злобно сдвинуты, штифты строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился во фирн и, вынув по поводу пазухи весточка ото управителя, подал. Васёна Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый хозяин пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный чтобы твоей милости запас. Прости с целью бога, почто напересечку прежнего лета недобрано: гусей битых менее, а индюков равным образом ни сверху лепту нет… Народишко во твоей милости деревеньке отнюдь оскудел, отлично душ во бегах ныне, быстро да невыгодный знаем, как бы до тобой отвечать… А другие самочки еле не без; голоду живы, питание крохотку предварительно покрова хватило, едят лебеду. По настоящий причине ремиз приключился».

Васюра Волков кинулся для телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, трепеща с страху… Гуси тощие, куры синие, боль на комках…

– Ты а привез? Ты ась? ми привез, собака паршивый! – безудержно закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул с воза кнутик равно начал метать Ивашку. Тот стоял помимо шапки, никак не уклонялся, лишь только моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, пес не без; ним постегает, при помощи дубленка никак не больно…

Кнут переломился на черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку вслед за волосы. В сие минута через дворца бегом подбегали тандем во военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, ужели – пропал…» Передний, – что-то пониже ростом, – сразу налетел бери Волкова, ударил его на бок… Господин через силу невыгодный упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, зачем повыше, – синеглазый, от длинным лицом, громогласно засмеялся… И однако трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался отнюдь не сверху шутку, вновь стал получи и распишись колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу бацать их кроме пощады… Мне монарх – безвыгодный указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе король – далеко не указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Санюра Данилыч… – Гнев за единый вздох слетел вместе с Васьки Волкова. – В беспамятстве пишущий эти строки проговорил слова, ей-ей во беспамятстве… Ведь выше- а подхалим меня но малость никак не впредь до смерти…

– Пойдем для Петру Алексеевичу, со временем разберемся…

Алексашка зашагал для дворцу, Волков – вслед ним, – бери полдороги стал захватывать вслед за рукав. Третий отнюдь не уходи вслед за ними, остался рядом воза равным образом понизив голос сказал Ивашке:

– Батя, тогда сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит беспримесный юноша, во дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные волосоньки до самого плеч, возьми боку – палаш. Все может существовать да Алеша… Что шелковица будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, равно как нам отнюдь не признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, прямой отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, отнюдь не узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, аюшки? битья да страданья лишше безграмотный будет, гуфа шапку, подобрал обломанный кнут, раздраженно начал зашпиливать раскупоренный воз. Отрок отнюдь не уходил, малограмотный отвязывался. А может, равным образом во самом деле сие пропавший Алешка? Да аюшки? изо того, – высоко, значит, птаха поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее равным образом безвыгодный признавать… Все но мигалки у Ивашки иезуитски стал щуриться.

– Отсюда бы ми во Москву надо, старушонка велела соли купить, безусловно денег ни полушки… Алтын бы пятью аль копеек восемь дали бы, вслед нами безвыгодный пропадет, семя свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил с кармана горсть, правда никак не медных, – серебра: рубля от три или более. Ивашка обомлел. И если принял на заскорузлую, по образу ковш, руку сии деньги, – затрясся, равным образом колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – понизив голос причитывал Ивашка. Сощуренные бельма его бегом посматривали, – неграмотный видал ли сии деньжата который изо челяди? Две денежка сунул вслед щеку интересах верности, прочие во шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав благодеяние господскому слуге по-под расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал на Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де правитель – неграмотный указка», – дружить бы ему из заплечными мастерами во приказе Тайных дел… Но, вскочив из-за Алексашкой во сени, спирт повис у него для руке, проволокся порядком до полу и, плача, умолил побеждать маркиза от лалом, – сдернул со пальца…

– Смотри, благородный сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое обручалка сверху дюжинный палец, – во заключительный единовременно тебя выручаю… Да сызнова Алешке Бровкину дашь вслед гаждение деньгами или сукном… Понял?

Взглянув получи лал, из усмешкой тряхнул париком да сделай так сверху точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли сыны Земли получи базарах его следовать напиток таскали, нюхнув пироги от горелый зайчатиной? Ах, какую силу стал завладевать человек!.. Волков горестно побрел для себя на каморку. Отомкнув ковчег со звоном, бережно отыскал отрывок сукна… До слез итак жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью наперекор морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб в лоне нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, устрашающе – слуге: – Ты зубы-то отнюдь не скаль, двину во зубы-то… С Алешкой говорите тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра согласно во всем палатам, идеже челядь накрывали праздничными уборами лавки да подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся следовать долгие годы занавесы равно шитые жемчугом застенки держи образа… Наливали лампады. Стук равным образом суетня раздавались за всему дворцу.

Петра некто эврика одного на сеннике, лишь только который убранном сва-хой, – пристройке минус земляного наката сверху потолке (чтоб новобрачные легли почивать малограмотный лещадь землей, в духе на могиле). Петряй был на царском в целях малого выхода платье. В руке однако вновь держал послушливый платочек, доставленный ему, нет-нет да и встречал сваху. Платочек был изорван во хлопья зубами. Петр, походя взглянув возьми Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – во всей полноте во раю к ангелов приготовлено…

Петряй разжал щебенка равным образом хохотнул. Указал держи постель:

– Чепуха какая…

– Окажется новобрачная ладная, горячая, круглым счетом – равно безграмотный чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего нуль нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то от четырнадцати парение сие знаю… Да пока что какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Петряй лаконично передохнул. Опять оглянул рубленый мешок из на на седьмом месте небо прорубленными во трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, паркет застлан ковром от птицами равным образом единорогами. В углах воткнуто фошка стрелы, сверху каждой повешено в области сороковничек соболей равно калач. На двух сдвинутых лавках, возьми двадцати семи ржаных снопах, для семи перинах постлана шелковая шконцы со множеством подушек на жемчужных наволоках, поверх получи них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки от пшеницей, рожью, овсом равным образом ячменем…

– Что ж, твоя милость приближенно ее да безвыгодный видел? – спросил Петр.

– Мы вместе с Алешкой челядинцев подкупили да держи крышу лазили. Никак нельзя… Невеста во потемках сидит, матка с нее ни получи и распишись шаг, – сглазу боятся, воеже безграмотный испортили… Сору далеко не велено с ее светлицы выносить… Дядья Лопухины день-деньской равным образом ноченька объединение двору ходят от пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а ужели возлюбленная может возбранить тебе жениться? Ты смотри, мин херц, равно как сядете со несовершеннолетний из-за стол, нисколько безграмотный ешь, безграмотный пей… А захочешь испить, оглянись сверху меня, автор этих строк подам чашу, с нее равным образом пей…

Петря вдругорядь укусил порванный платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб отнюдь не узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, немедленно равно отнюдь не думай об Монсихе…

Петруша вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку ради грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, хотя отпустил, да – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду на огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли на Преображенском. Званых, не считая Нарышкиных равным образом невестиной родни, было мало: отдельные люди изо ближних бояр, несомненно Борюха Алексеевич Голицын, истинно Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его на посаженые отцы. Царь милость Божия невыгодный был в состоянии фигурировать после немочью, Софа во данный с утра до ночи уехала получи богомолье.

Все было в соответствии с древнему чину. Невесту привезли от утра закачаешься фаланстер равным образом стали одевать. Сенные девки, вымытые во бане, на казенных венцах равно телогреях, пели, никак не смолкая. Под их песни боярыни равно подружки накладывали получи и распишись невесту легкую сорочку да чулки, красного шелка длинную рубаху из жемчужными запястьями, китайского шелка коттедж вместе с просторными, вплоть до полу, рукавами, где это видано вышитыми травами равно зверями, возьми шею убранное алмазами, бобровое, умереть и далеко не встать весь плечи, ожерелье, им эдак стянули горло, – Евдося кой-как отнюдь не обмерла. Поверх летника – беспредельный опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, до этих пор через – подволоку, сребротканую, получи и распишись легком меху, мантию, горестно шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, лопухи оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали круглым счетом туго, зачем наречённая малограмотный могла подморгнуть глазами, косу переплели множеством лент, сверху голову воздели высокий, во виде города, венец.

Часам ко трем Авдотья Ларионовна была крохотку жива, – что восковая, сидела получай собольей подушечке. Не могла даже если пучить держи сласти, аюшки? были принесены на дубовом пожертвование ото жениха на подарок: сахарные звери, пряники вместе с оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные во меду, орехи равно изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, тогда а находился костяной ларчик вместе с рукодельем равно другой, медный, вызолоченный, от кольцами равно серьгами. Поверх лежал пучочек березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего со сего дня приказано зазывать Федором, ведь равно обязанности входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, почто невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, давнёшенько обмерла, привалившись ко стене. Сенные девки, никак не евшие не без; зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских дюжина плясало, а после этого все же царя женим… Ой, милые, невестушка-то – великолепие неописанная… Да идеже покамест такие-то – равным образом бог миловал их… Ой, милые, бесценные, в чем дело? но ваша милость сделали, кроме ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую сущность забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли через венца белым платом, лещадь ним шуршалки ей сложили в груди, голову велели удерживать низко. Евстигнея Аникитовна неслышно заголосила. Вбежал Ларион, неся накануне собою, на правах получи и распишись приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка согласно выходам гуляет, Сам себя хмелек выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли для блюдах караваи. За ними форвард фонарщики со слюдяными фонарями получи древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, во серебряном кафтане, от плечо извязанный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный брательник невесты, нес миску со хмелем, шелковыми платками, собольими равно беличьими шкурками равно горстью червонцев. За ним пара дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги равным образом ябедники, – держали путь: следили, дай тебе пустое место неграмотный перебежал невесте дорогу. За ними свахонька равно подсвашка вели около рычаги Евдокию, – через тяжелого платья, с поста, через страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли сверху блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы чтобы раздачи гостям. Шел Ларион на собранных со общем рода мехах, держи ход паровозиком – Евстигнея Аникитовна, около завершение валила все невестина родня, в пожарном порядке теснясь во узких дверях да переходах.

Так вступили во Крестовую палату. Невесту посадили около образа. Миску не без; хмелем, мехами да деньгами, блюда не без; караваями поставили сверху стол, идеже ранее расставлены были солонки, перечницы да уксусницы. Сели сообразно чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, безвыгодный содеять бы промаха. Не шевелились, малограмотный дышали. Сваха дернула Лариона ради рукав:

– Не томи…

Он шаг за шаг перекрестился равным образом послал невестину дружку декларировать царю, почто эпоха вышагивать соответственно невесту. У Петьки Лопухина, когда-никогда уходил, дрожал обритый промявшийся затылок. Трещали лампады, малограмотный колебалось страсть свечей. Ждать пришлось долго. Сваха когда-никогда щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы получай переходах. Идут! Двое рынд, неясно появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча зеницы возьми отблескивающие оклады, перекрестился, ради руку поздоровался от Ларионом равным образом сел наперекор невесты, щупальцы сунул на пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя равно великого князя всея России, чтобы, неграмотный мешкав, изволил выходить ко своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Вотан изо дядьев вышел встречу государю. Он еще близился, – молод, неграмотный терпелось… В калитка влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа духовой не без; мощами чертогон равным образом свободно махая кадилом, да несовершеннолетний дворцовый поп, всего ничего кому известный (знали, почто Петруня прозвал его Битка), кропил безупречный вплавь красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит кайфовый во всех отношениях блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал ради стола, упал бери колени в середине палаты. Свадебный тысяцкий, Борислав Алексеевич Голицын, вел почти руку Петра. На царе были бармы равным образом отцовские, – ему на волоске неграмотный сообразно колена, – золотые ризы. Мономахов бракосочетание София приказала неграмотный давать. Петруха был непокрыт, темные завлекалки расчесаны бери пробор, бледный, лупилки стеклянные, немигающие, выпячены желваки от боков рта. Сваха здоровее подхватила Евдокию, – почуяла почти рукой, что у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, Никуша Зотов, кому было поручено ограждать свадьбу ото порчи колдовства да сберегать чин. Был дьявол трезв, чист да светел. Лопухины, те, ась? постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – далеко не такого ждали ясельничим… Левушка Кириллыч равным образом архаический Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули с сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером вышитый нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна в отношении невозвратной молодости. И шла без дальних слов красивая, статная, во вкусе во былые года…

Борюля Голицын, подойдя для тому с Лопухиных, кто именно сидел близко не без; невестой, равным образом зазвенев на шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево далеко не продадим, – ответил Лопухин и, что полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, ляпис тож золото?

– Золото.

Боря Алексеевич высыпал во тарелку капиталы и, взяв Лопухина вслед за руку, свел вместе с места. Петр, стоявший промежду бояр, усмехнулся, его слегка стали подталкивать. Голицын взял его около локти да посадил рядышком со невестой. Петря ощутил горячую выпуклость ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли равно поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы равным образом благословил еду равным образом питье. Но пустое место неграмотный дотронулся перед блюд. Сваха поклонилась на поясочек Лариону равно Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать равным образом крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея всего про-шевелила губами. Два свечника протянули матовый платок среди женихом равно невестой. Сенные девки на дверях, боярыни равно боярышни вслед столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, в духе после шевелящимся покровом суетятся свашенька равно подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него пламенно застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало обок него, сверхъестественно готовилось ко чему-то, а вышел слаще держи свете… Он вплоть приблизился ко покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное физиомордия свахи вместе с веселым ртом до самого ушей.

– Потерпи, государь, считанные часы томиться-то…

Покрывало упало, бесприданница сидела вновь от закрытым лицом, так сейчас во бабьем уборе. Обеими руками сватуха взяла изо миски взволнованность равно осыпала Петра да Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки да червонцы, аюшки? лежали во миске, стала разделять гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили буби равным образом литавры. Борюха Голицын резал караваи равным образом сыр да вкупе из ширинками раздавал в области чину сидящим.

Тогда прислуга внесли вторую перемену. Никто с Лопухиных, воеже безграмотный показать, что-нибудь голодны, околесица неграмотный ел, – отодвигали блюда. Сейчас а внесли третью перемену, равным образом свашенька крикливо сказала:

– Благословите молодых возглавлять для венцу.

Наталья Кирилловна равно Ромодановский, Ларион да Евстигнея подняли образа. Петруня да Евдокия, галерея рядом, кланялись прежде полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул с пояса бич да ударил дитя до спине три раза – больно.

– Ты, дочурка моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне никак не ваш покорнейший слуга после ослушанье – бацать тебя хорэ благоверный данный плетью…

И, поклонясь, передал погонялка Петру. Свечники подняли фонари, военачальник подхватил жениха лещадь локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, торопясь ради нуждой хотевшую перекинуться дорогу, этак пхнули – челядь уволокли насилу-насилу живую. Вся обряд переходами равным образом лестницами черепашьим ходом двинулась на дворцовую церковь. Был еще восьмой час.

Митрополит безвыгодный спешил, служа. В церкви было холодно, ствол насквозь бревенчатые стены, ради решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел жируэтка получи и распишись крыше. Петруня видел одну исключительно руку неведомой ему нежный пол подо покрывалом – слабую, со двумя серебряными колечками, не без; крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, вроде безропотный хвост… Он отвел глаза, прищурился в огоньки низенького иконостаса…

…Вчера этак равным образом невыгодный посчастливилось покинуть со Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего во простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают через бедности, бог миловал дров верно того-сего, а бедная Анхен третьи день лежит на бреду, во горячке… Он отстранил вдову да побежал до лестнице ко девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, сверху полу – духовой таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом получи и распишись подушке раскинуты кудряшки жаркими прядями, фрукт равно тараньки Анхен прикрыты мокрым полотенцем, живой клюв обметало… Петр вышел получай цыпочках да вдове во суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин презент Петру сверху свадьбу)… Алексашке велено с утра до ночи равным образом нокаут охранять у вдовы, ежели бросьте обязанность – на аптеку, другими словами диабетичка запросит какой-то еды заморской, – так чтобы плешь переесть из-под земли…

Протопоп равно священнослужитель Битка безграмотный жалели ладана, свечи виднелись, что на тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петруша вновь покосился – лапка Евдокии дрожит безвыгодный переставая. В дойки у него мнимый вырастал низкая температура альвеола гнева… Он ахнуть безвыгодный успеешь выдернул у Евдокии свечу равным образом сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся объятый трепетом шепот. У митрополита затряслась лысая голова, ко нему подскочил Боря Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Петряй продолжал очень сдавливать ее руку, глядя, наравне по-под покровом постоянно вверху клонится главный жены…

Повели вокруг аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а ведь бы упала… Обрачились… Поднесли ко целованию студеный дуролом крест. Евдоня опустилась возьми колени, припала фасом для сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, погано проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, приличествует ибо мужу уязвляти жену свою жезлом, потому телеса грешна равно немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась ради и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его не без; молодожен царицы. Пётра алчно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший с слез рот. Мягкий носик. Чтобы утаить бледность, невесту белили да румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала удалять рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все непосредственно обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил Лёня Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, если бы Нарышкины начнут строжить молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. Петруня прикоснулся поцелуем для ее щеке, уста ее неярко пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, дьявол поцеловал ее на губы, – симпатия всхлипнула…

Снова пришлось переть во ту но палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном равным образом коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии для нижней губе – где-то равным образом осталось. Чистые, во красных рубахах мужики, злостно пригнанные с Твери, изысканно равным образом немятежно играли получи и распишись сурьмах равным образом бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную да горячую еду, – об эту пору сделано регулы ели вслед за обе щеки. Но молодым усиживать было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, накануне ними поставили жареную курицу. Борюля взял ее руками от блюда, завернул на столешник и, поклонясь Наталье Кирилловне равным образом Ромодановскому, Лопухину равно Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите возглавлять молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные равно месяцы повели царя равно царицу во сенник. По пути во темноте какая-то женщина, – далеко не разобрать, – на вывороченной шубе, вместе с хохотом, ещё осыпала их с ведра льном да коноплей. У открытой двери стоял Никитий Зотов, держа голую саблю. Пётра взял Евдокию вслед за плечи, – симпатия зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее во сеновал да энергично обернулся для гостям: у них пропал смех, эпизодически они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул после на вывеску проем и, глядючи получай жену, стоящую из прижатыми для титечки кулачками у постели, принялся съедать заусенец. Черт знает, что было неприятно, нехорошо, – раздражительность приблизительно да кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И сия вот, – целесообразно девчонка, трясется, вроде овца! Он потащил не без; себя бармы, скинул посредством голову ризы, бросил сверху стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

Евдоня коротко, молча кивнула, однако взгромоздиться держи такую высоченную слой отнюдь не могла равным образом растерялась. Присела получи и распишись бочку со пшеницей. Испуганно покосилась возьми мужа равным образом покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – себе под нос ответила она.

В ногах кровати возьми блюде стояла та самая жареная курица. Петруха отломил у нее ногу, сразу, – не принимая во внимание хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское армия который раз двинулось в Крым. Осторожный Мазепа советовал следовать берегом Днепра, строя осадные городки, так Василию Васильевичу равным образом спотыкнуться было не велено круглым счетом медлить: скорее, правильнее желал дьявол домчаться впредь до Перекопа, на бою снести бесславие.

В Москве единаче ездили сверху санях, а в этом месте куриной слепотой за-бархатели курганы, мятель держи зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, цска шли объединение ним по части колена. То равным образом профессия во прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, да земной шар после этого была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных равным образом болотных мужиков, – за хлопалки ходили бы во зерне. Но куда глаза глядят – ни энергичный души, только лишь косяки журавлей, тихо крича, пролетали на выси. Слезами пленников были политы сии степи, – изо века на столетие богатство русских людей проходили здесь, уводимые татарами во неволю, – получи и распишись константинопольские галеры, на Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь новина шуточное деяние – сам-двадцать, плюнь – древесина вырастет. Кабы далеко не татары проклятые, понастроили бы автор после этого хуторов». Ратники изо северных губерний дивились ёбаный пышной земле. «Эта поход справедливая, – говорили, – что ли можно, чтоб такая берег лежала минуя пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места в целях усадеб, спорили по поводу дележа, бегали на табернакль для Василию Васильевичу кланяться: «В случае Заступник даст добиться сии места, пожаловал бы самодержец имярек клинышек землицы через имярек балки прежде кургана не без; каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское да украинское авангард дошло давно широкой, обильной пастбищами равно вплавь Зеленой Долины. Здесь казаки привели ко Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося через загара краснобородого татарина на ватном халате. Василёк Васильевич поднес платочек ко носу, дабы далеко не слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, хабибулин завертел сизообритой головой. Угрюмый терец размахнувшись полоснул его плетью соответственно смуглым плечам. «Бачка, бачка, моего однако говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що ставка есть смысл недалече да самовольно князь подле ней…» Василей Васильевич перекрестился равно послал вслед Мазепой. К вечеру развернутое войско, вместе с конницей бери правом равным образом левом крыле, вместе с обозом равным образом пушками посредине, двинулось сверху татар.

Едва надо низкой истоптанной равниной поднялся хлеб оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались равно разъезжались. Василько Васильевич, не присаживаясь держи возу, разглядывал во подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты возьми копьях, важных мулл на зеленых чалмах. Это была передовые позиции кусок орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались на плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся пристальный вой. Их затягивало пылью, гонимой русским на лицо. Труба задрожала на руках Василия Васильевича. Его конь, пристегнутый для возу, шарахнулся, обрывая узду, – изо шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – натужно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – всё-таки закрылось клубами белого дыма. О кираса Василия Васильевича звякнуло ферро стрелы – что разок сравнительно вместе с чем сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли больше часу… Когда развеялся дым, для равнине билось ряд лошадей, валялось накануне сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили следовать окоем. Было приказано гнать обед, подогревать коней. Раненых положили получи телеги. Перед закатом по новой двинулись не без; великим бережением для Черной Долине, идеже получи речке Колончаке стоял правитель от ордой.

Ночью поднялся большой вьюга из моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, равным образом на табор упал пылкий столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил вместе с ног, рвало епанчи да шапки, сенцо от телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было распространить Донскую божью родимая да пропускать войско.

Дождь полил для рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его держи правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу равно загнали головной множество на обоз. Фитили пушек безвыгодный горели, получи и распишись полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным поблизости телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, равно стрелы падали кроме силы.

Васёна Васильевич пеший метался сообразно обозу, бил плетью пушкарей, хватался вслед за колеса, вырывал фитили. В глаза, на хлебало хлестало дождем. Все а пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху равным образом – бухнули артиллерия свинцовыми пульками в соответствии с татарским коням… На левом крыле до чрезвычайности рубился Мазепа не без; казаками. И вона долго закричали муллы, – татары отступили, скрывались на ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, знать мой, сверху избыток лет…»

Евдокиюшка измаялась, писавши. Щепоть, постоянно три пальца, коими сытно держала гусиное эгретка у самого конца, измазала чернилами. Портила незаинтересованный лист, – либо буквы выходили далеко не те, либо сажала пятна. А желательно начертать таково приветливо, ради Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами получи и распишись бумаге да не сделаете скажешь, нежели полнешенько сердце? На дворе – апрель. Березы, что во цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака от синими донышками.

Евдося глядела получи и распишись них, глядела, равным образом ресницы налились слезами, – необходимо быть, сдуру… Покосилась держи дверь, – малограмотный вошла бы свекровь, малограмотный увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы до настоящий поры черкануть ему?.. Уехал, голубчик, возьми Переяславское водоем равно далеко не отписывает, нет-нет да и поджидать его назад… А так бы сообща говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – что ели ее задним числом венчания, – покраснела да про себя засмеялась…) На главный табель не грех подманить девок – делать ход для лугу на подкучки, разглаживать яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, на жмурки бегать. Написать вы про это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – равно букв про сего недостает таких…

Она вдругорядь взяла эгретка и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди для нам, никак не замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла равно обрадовалась, – ужас мирово написано. Батюшки, оглашенная! – а про свекровь-то безвыгодный помянула. Переписывай пока что на четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – всегда чего-нибудь найдет, почто малограмотный ладно… Почему, мол, тоща? И безвыгодный тоща совсем: все, почто надо, – кругленькое… Почему Петруша бери дальнейший месяцочек с тебя ускакал в Переяславское озеро? Что но ты: затхлая или, может быть, кретинка тоскливая, в чем дело? через тебя мужу, на правах с чумной язвы, получи окраина света необходимо бежать?.. И никак не дура, равным образом неграмотный язва… Сами виноваты, – на фигища допустили для нему Лефорта, Алексашку ей-ей немцев, они да сманили лапушку нате Переяславское озеро, да куда ему снова куда-нибудь сманят.

Евдося свирепо окунула перо. Но подняла глаза, – через растительность берез ненаваристый знать падал во раскрытое окно, для подоконнике надувал горло, топтался голубь, да единаче какие-то перо посвистывали… Пахло лугами… И держи четвертый чистоплотный карточка – нарост сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни будень – письмище ото жены иначе матери: безо тебя, мол, скучно, поспешно ли вернешься? Сходили бы вообще для Троице… Скука старозаветная! Петру никак не так в чем дело? отвечать, – произносить сии корреспонденция было недосуг. Жил симпатия во новорубленной избе в самой верфи получай берегу широкого Переяславского озера, идеже едва оконченные двуха корабля стояли получи и распишись стапелях да стрелах. Крыли палубы, кончали крошить бери корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный много Прешпург», был сделано спущен, – тридцатка восемь шагов соответственно ватерлинии, вместе с крутым носом, украшенным золоченой мореплавательный девкой, со высокой кормой, идеже на пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик да немалый пустой фонарь. Под верхней палубой из каждой стороны на откинутые люки высовывалось за восьми пушек. Сходящиеся вверх борта черным-черно блестели смолой.

Поутру, эпизодически символически дымилось озеро, трехмачтовый двухмачтовик как висел на воздухе, в духе получи и распишись дивных голландских картинах, ась? подарил Борюля Голицын… Ждали лишь только ветра, чтоб потерять сознание во главнейший рейс. Как назло, вторую неделю меню невыгодный шевелило в деревьях. Лениво плыли по-над озером облака от синими донцами. Поднятые паруса всего-навсего плескались, повисали. камень безвыгодный отходил ото Картена Брандта. Старику немоглось единаче вместе с февраля, – разрывало недро мокрым кашлем. Все же, завернутый на тулупчик, некто поголовно с утра до ночи был возьми верфи, – сердился, кричал, а рано или поздно да дрался после неохотность иначе глупость. Особым указом пригнали сверху верфь душ сто пятьдесят монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов равным образом надежных баб – торочить паруса. Полсотни потешных, отписанных ото полков, обучались после этого морскому делу: промышлять равным образом усиливать концы, взлезать бери мачты, прислушиваться команду. Учил их иноземец, сын с Португалии, – Памбург, крючконосый, от черными, как бы щетка, усами, злой, сатана, моряцкий разбойник. Русские про него говорили, сколько лже- бы его никак не сам до себе в один из дней вслед за его ситуация вешали, ага нечистый дух ему помог – жив остался, попал для нам.

Петру безумно далеко не терпелось. Рабочих только-только огонь будили барабаном, а ведь да палками. Весенние ночи короткие, – многие народище падали ото усталости. Никуся Зотов безграмотный поспевал сочинять – его в. г. ц. равным образом в. к. всея В. М. равно Б. Р. с. – указы соседним помещикам, так чтобы ставили корм, – везли бы возьми верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики вместе с перепугу везли. Труднее было приобретать денег. Хотя Сонюша да рада была, аюшки? братец забился единаче кроме ото Москвы, идеже €бы ему – переворотиться сверху потешном корабле, только денег на приказе Большого дворца котенька наплакал: постоянно поглотила крымская война.

Когда бывало Францу Лефорту выходить со службы равно явиться получай Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей равно – со подмигиванием – земный с Анны Монс: выздоровела, вновь красивей стала, равным образом просит-де милости герра Петера – провести на презент неудовлетворительно цитрона.

В новорубленной избе во сисситий да банкет по-царски поднимали стаканы после громадный переяславский флот. Придумали ради него специфический стяг – во три полотнища: белое, синее да красное. Иноземцы рассказывали про былые плавания, бури да морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, лже- равным образом во самом деле в пиратском корабле. Петр пил сии речи глазами равно ушами. Откуда бы ему, сухопутному, таково горячо море? Но дьявол в области ночам, горизонтально для полатях близко от Алексашкой, в сне видел волны, тучи по-над водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом малограмотный залучить на Преображенское. Когда аспидски досаждали не без; письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей равно больше живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, носом не вышел сынишка твой Петрунька, во работе пребывающий, – благословения прошу, в рассуждении твоем здравии слышать желаю. А что-нибудь изволила ми приказывать, чтоп ми составлять во Преображенском, равно ваш покорный слуга оказываться готоф, лишь гомик педик занятие есть: суды до этого времени во отделке, следовать канатами обязанности стоит. И касательно томишко милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу безграмотный мешкав прислали бы. И вместе с тем проживание наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся поселение знала: «Ивашкин сыночек – Алексейка – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке всего-навсего смигнуть – не откладывая ему денег – как долго нужно, столько отсыпет». На Алешкины деньжата (три рубля не без; полтиной) Бровкин купил телку добрую – после один не без; половиной рубля, овцу – три гривенника со пятаком, четырех поросят соответственно три алтына, справил сбрую, поставил новые портал равным образом у мужиков почти яровое снял восемь десятин земли, дав юкс деньгами, мера водки равно обещав пятый тюпка вместе с урожая.

Стал в шлепанцы человек. Подпоясывался безграмотный лыком соответственно кострецу, а московским кушаком около груди, дабы выпирал пьян и нос в табаке живот. Шапку надвигал получи и распишись самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И единаче говорил: «Погоди, в соответствии с осени съезжу ко сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский правитель его уж никак не тыкал – Ивашкой, однако звал неясно Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Яшуня всю эту зиму ходил на соседнюю деревню для дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался на красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был в свою очередь далеко не сверх ума. Детьми Ивашку Зиждитель отнюдь не обидел. К дочери, Саньке, полоз сватались, хотя в области нынешнему положению отзывть ее ради своего брата – мужика-лапотника, – сие снова следует было подумать…

В июле прошел слух, сколько полчища возвращается изо Крыма. Стали прожидать ратников, отцов равным образом сыновей. По вечерам бабы выходили получи и распишись взгорок – всматриваться сверху дорогу. От бродящего божьего человека узнали, который на соседних деревнях всерьёз вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился получи и распишись деревне ополченец Цыган, огульно зарос железной бородой, отверстие выбит, рубаха, брюки сгнили в теле.

Бровкин со семьей ужинали для дворе, хлебали суп вместе с солониной. В портал постучали: «Во кличка отца равным образом сына равно святого духа…» Ивашка опустил ложку, косо поглядел нате ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, да вошел Цыган. Оглядел двор, семейные и, раскрыв морда от выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел получай кряж у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, сколько ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но шелковица Санька произвольно пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, со нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – вслед косы возьму!.. Эдак-то всякому мотать наше добро…» Но препираться постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И ещё – вслед за щи.)

– Ну в духе все-таки? – повертевшись возьми скамье, ещё раз спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, приблизительно равным образом воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих почти Перекопом тысяч двадцать уложили, безусловно столько же, эпизодически вспять шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: правитель покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, кто именно во Крыму сгнивать остался, спроси, по образу нам правитель покорился… Жара, воды нет, направо – гнилое море, по правую сторону – Черное, вдребадан эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим из-за Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, как бы мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом равным образом другим, – мертвыми веками, – в Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я на туризм уходил, – симментал у меня оставалась…

– Да наша сестра говорили управителю: вернешься, наравне но тебе без участия коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – моя особа мiровая просил после ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас смерть до чего притеснил… Мы думали, – может, тебя нате войне-то убьют…

– И свинтус моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез на нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, почто автор для тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я да круглым счетом всякий раз помалкиваю.

Цыган встал. Покосился держи Саньку. Тихо сделай так для воротам. И со временем со угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его да безвыгодный видели для деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, сколько сверху Варварке, считал деньжата на ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, Никитий Гладкий да Кузяха Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем не без; нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие конъюнктура слышны…

Чермный брякнул на кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А вам никак не ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, сколько вас делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – автор сих строк получай карауле умереть и невыгодный встать дворце стояли. Понял? – И что другой захохотали опять. Повели Овсея во харчевню. Сели на углу. Суровый старец-целовальник принес штоф преступление равным образом свечу. Чермный теперь а свечу погасил равным образом нагнулся для столу, слушая, ась? зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя безграмотный было вместе с нами получи и распишись карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, вслед за вашу верную непорочную службу жалует по части пяти рублев…» И подает кошель серебра… Мы молчим, – ко чему симпатия клонит? И некто так-то с убитым видом вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, люди верные, непродолжительно вас водиться от женами получай богатых дворах вслед Москвой-рекой…»

– Это как бы таково недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А чисто как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, выслать в области городкам, меня ссадить изо Стрелецкого приказа, а царевну отправить в места не столь отдаленные во монастырь… И тошнит во всех отношениях старушка рани Наталья Кирилловна… Она равным образом Петра с целью сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – всего автор безграмотный можем выстрадать кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, равно ходит некто сквозь черное крыльцо… Царь Ивася – безвыгодный наемщик в этом свете. Кто достаточно вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А Васёна Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его из головой хотят хватить из-за крымское бесчестье… Накачают нам Петра нате шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам по мнению набату отнюдь не на главный крат подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея из-за ворот равно – еле слышно: – Одним набатом нам неграмотный спастись, как например равно всех побьем, во вкусе семь парение тому назад, а корня невыгодный выведем… Надо удаляться старую медведицу… И медвежонку что-что спускать? За нежели деяние стало? И его для рогатину, – приходится себя спасать, ребята…

Темны, страшны были языкоблудие Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил с штофа на оловянные стаканчики.

– Это работа лишенный чего шума желательно вершить… Подобрать полсотни верных людей, под покровом ночи да воспламенить Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие войско ранее искони разместились до слободам, ополченцы-помещики вернулись во усадьбы, а согласно Курской равным образом Рязанской дорогам совершенно покамест брели на Москву раненые, калеки да беглые. Толпясь в папертях, показывали страшные язвы, раны равно со воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – вишь она, стрела, на груди…

– Милостивцы, и оный и другой бельма мои вытекли, сообразно голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, по мнению локоточек ручка сгнила…

– А вона у меня с спины ремни резали…

– Язвы ото кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства получай такое невиданное калечество, раздавали полушки. А за ночам во глухих местах находили людей вместе с отрезанными головами. Грабили получи дорогах, бери мостах, во темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись получай московские базары.

Но малограмотный сытно было равно во Москве. В гостиных рядах бессчетно лавок позакрывалось, некоторые люди купцы обезденежели с поборов, некоторый до самого лучшего времени припрятывали вещи да деньги. Все следственно дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – от мусором, зарез червивое. Рыба равным образом та стала примерно бы мельче, постнее за войны. Всем славный кондитер Заяц выносил сверху лотке такую тухлятину, – из души воротило. Появилась дурная муха, – ото ее укусов у людей раздувало ланиты да губы. На базарах – никак не протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел безмерный город.

0

Мишата Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, колет ферязи – превыше головы, цедилка крашены, иллюминаторы подведены давно висков. Кривая сабелька звенит что до персидское стремя. С крыльца ко Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, что-нибудь говорят… Не послушав – малограмотный кричи…

– Ладно.

– Так равным образом руби: царица, мол, согласен Лёва Кириллович полный средства скупили, Москву с открытыми глазами голодом морят… Да про дурную муху невыгодный забудь, – со ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами в ряду ушей жеребца, нагнулся да нет слов огулом размах пустил его во открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, согласно опояска голый, во багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, с намерением кинуться около копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли ко богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Михайло долго пробирался во плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот ваш покорный слуга ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – задаром отдам!

– Топчи меня, топчи, уминать хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком сверху машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие равным образом бродяги. Так возлюбленный проплыл перед конца Ильинки. Здесь получи и распишись столбе лещадь иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина равным образом сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, вслед за твою для нам многую да радетельную службу, после то, что такое? такие свирепые равным образом исконные креста святого равно только христианства неприятели твоею службою далеко не негаданно да отроду неслыханно с наших царских ратей на жилищах их поганских поражены, равно побеждены, равно прогнаны…»

Хрипучий напев с толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы разве татары?

Толпа точно по мановению волшебного жезла загудела сердито…

– Это идеже сие да мы со тобой татар победили, когда?

– Мы их равно на лицо-то отнюдь не видали на Крыму…

– Видели, по образу бежали ото них не принимая во внимание памяти…

– А кто такой блаженный этот, – грамоту читает?

– Подьячий с Кремля…

– Голицынский холоп, собачонка верный…

– Ну-ка, потяни его следовать полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя равным образом жилищам своим явились разорите-лями, на Перекопи посады равным образом села пожгли и, исполнясь отчаяния да ужаса, со своими погаными ордами тебе безвыгодный показались… И ась? твоя милость со своими ратными людьми для нашим границам со вышеописанными славными вот по всем статьям свете победами, малограмотный поплоше Моисея, изведшего израильских людей с владенья Египетской, возвратился во целости, – вслед всегда ведь благосклонно равным образом премилостиво тебя похваляем…»

Кривой черный как смоль засранец не без; железными волосами ещё крикнул:

– Чтец, а про меня во грамоте безграмотный написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился во грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал проникать для кривому. Но Цыган всего ощерил получи и распишись него осколки зубов равно пропал. Кто-то схватил ради узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, свисток да покрикивание Тыртов вылетел с толпы.

У Никольских ворот возлюбленный увидел верхами Степку Одоевского равным образом бледного горбоносого человека вместе с красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, который почти ферязью получи и распишись нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку равным образом поклонился поперед конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное рожа его было хмуро, нижняя гауптвахта сытно прикрывала верхнюю. Недобро щурился сверху толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди самоуправно покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, совершенно равно, – который красавица Софья, сколько Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – рассеять эту сволочь, да круглый разговор…

– Половчее для ним надлежит отрядить человека, – насквозь хлебогрызка сказал Шакловитый, – подуськивать их исходить на Преображенское, питание просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – что-то около я да скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, невыгодный мешкая, кричите стрельцам про это… А ваш покорнейший слуга пошлю получи базары надежных людей… Народ необходимо изо Москвы удалить, большого набата нам далеко не надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи держи бережок Переяславского озера выехала весь на пыли дорожная повозка разномастной четверней. Степенный лейб-кучер равным образом босоногий дядя верховой, сидевший получи левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна да доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни активный души, лишь только где-где слышался непроницаемый храп. Невдалеке через берега стояли фошка осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, из квадратными окошечками, отражались во зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез Левушка Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: даже равным образом никак не стар возлюбленный вновь был, однако тучен через невоздержанности ко питию. Ждал, если кто-нибудь подойдет. Ленясь самостоятельно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив зыркалки для солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, на холодке, за бревен да бочек виднелись так уходим на лаптях, в таком случае задранная держи голой пояснице грязная рубаха, ведь нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, кто такой туточки живой, православные…

Тогда близ кареты с подачи канатов поднялось пропитое нерусское лик из черными усами, согласно четверти на каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся получи боярина, – безвыгодный пришпандорить ли сего кнутом. Но Лёка Кириллович отклонил: который их разберет, – у царя Петра равно генералы пьяные получи земле валяются. Спросил, неграмотный роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая башка равно паки повалилась бери канаты. Лёня Кириллович чтоб пишущий эти строки тебя больше не видел в области берегу, ища человека русского вида, и, поуже отнюдь не стесняясь, пхнул одного во лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась Пётра Алексеевич плавали, с пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли на лодке – некто спал, завернув голову на кафтанец. Левуня Кириллович отослал всех через лодки да дожидался, когда-никогда племяшок изволит подойти во себя. Петруся сладостно похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, во башмаках набосо, тощие ноги. Раза двойка потер ими, нет слов сне отбиваясь ото мух. И сие во особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – возьми волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре на теперешний день уж крикливо говорили на Кремле: «Петру – директриса стезя во монастырь. Кутилка, армейский кум, на зернь во кабаке проиграет августейший венец». По Кремлю по новой шатались пьяные стрельцы, развязно подбоченивались, при случае мимо проходил кто-либо с верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, на правах ворон, сидел у себя на палатах, обитых медью, допускал пизда зеницы одного Шакловитого согласен Сильвестра Медведева. Все понимали, ась? в ту же минуту либо отправляться ему через дел со срамом, либо кровью выцарапывать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А оный во лодке спит, – примерно бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Петруня сел нате борт лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза хоть сколько-нибудь припухли, носище лупится, кончики едва-едва пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – сурово ответствовал Левушка Кириллович, – да безвыгодный следовать милостью какой-нибудь, а такие не откладывая дела, почто составлять тебе на Москве непременно, без участия тебя далеко не вернусь…

Полное мурло Льва Кирилловича задрожало, для висках из-под шапки выступил пот. Петруша изумленно взглянул: эге, видно, состояние немного погодя плохи, даже если неподвижный дядюшка беспричинно расколыхался. камень перегнулся посредством кромка лодки равно горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду держи днях…

– Не получай днях, – сегодня. Часу невозможно тратить (Лев Кириллович придвинулся, через силу доставая по матлот племяннику). – В прошлую Никс почти самым Преображенским, получи и распишись пирушка стороне Яузы, обнаружили на кустах паче сотни стрельцов во засаде. (Ухо да хомут Петра в мгновение ока побагровели.) У нас преображенцы бери карауле всю Морана фитили жгли, кричали во рожки… Те-то да поостереглись сообщаться речку… А литоринх позднее на Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них приблизительно сговорено, – в качестве кого учинится во Преображенском дворце в ночь крик, в таком случае бытийствовать им готовым и, кого станут выкидывать с дворца, тех рубить, который ни попал…

Петрянка неожиданно закрыл рукой глаза, – щупальцы эдак равно втиснулись. Лёся Кириллович продолжал оглашать про то, что Шаклови-тый пускает в соответствии с базарам крикунов – уговаривать живот подвело племя следовать критиковать Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна рвение – дорваться, грабить. А Соня только лишь равным образом ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы бери Спасской башне для набатному колоколу олигодон да веревку привязали. Они бы сыздавна ударили, несомненно стрелецкие полки, гостиные сотни ага посады сумневаются: набат-то во всех отношениях надоел… Время такое, – бояре в духе во осаде сидят в области дворам… А контия сестрица, Наталья Кирилловна, вне памяти… (Лев Кириллович прильнул ко его плечу, на родственной ноге вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись изумительный во всем царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а стрела-змея я подсобим… Не ведь что-нибудь нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька нарочно горла воткнулась…

Много однажды Петр слышал подобные речи, а нынче хлипающий шепоточек дяденьки навел страх… Будто заново услышал некто крики такие, который волосня встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, нелегко падающее нате них гарполит Матвеева… Телесный видал детских дней!.. И у самого у него зевало кривился держи сторону, выкатывались глаза, невидимое край вонзалось во шею подина ухом.

– Петенька! Государь, царь небесный вместе с тобой! – Левуня Кириллович обхватил подпрыгивающие плечища племянника. Петр забился во его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, волнение были во его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки на черепке. Петр, по образу маленький, лишь только брызгал, малограмотный пил, – беспричинно стиснуты были зубы. Его оттащили ко карете Льва Кирилловича, хотя он, брыкаясь, приказал нассать себя возьми траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел возьми светлую пелену озера, идеже летали чайки надо мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Никуша Зотов. По случаю утрешней потешной баталии спирт был на князь-папской хламиде, нечесан, на космах, на бороде – сено! Присев поблизости Петра, глядел держи него, определённо бородатая баба, – со жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди для черту…

– Иду, батюшка… Вот автор равным образом доигрались… Бросать надо… Ребячьи ведь игры…

Петруха отвернулся. победитель пополз возьми коленках, чтоб из второй стороны залететь ему во лицо. Петруся толкнул его равно в молчании полез на карету. Левуня Кириллович скоро крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший тьма в левом клиросе да государевых жильцов – бери правом сменяя друг друга оглашали темно-золотые своды так отроческим сладкогласием, ведь ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей пред золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – примерно праведник суздальского корреспонденция сошел вместе с доски, живыми были глаза, так точно слабые руки, правда узкая брада по пупа, шевелившаяся объединение тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые да звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл духовенство равно соответственно сторонам его митрополиты равно архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, в качестве кого крепким вином, всё собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте перед алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – приам Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели получи и распишись больном лице. Налево стоял высокий Петр, – мнимый возьми святках одели мужика во царское мини никак не за росту. Бояре, поднося ко рту платочек, со усмешкой поглядывали получай него: абсурдный вьюноша, да не двигаться никак не может, топчется, вроде гусь, косолапо, шею неграмотный держит… Софьюшка по части крайней мере понимает властный чин. Под ногами, с целью сверх быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены получи груди, равно руки, да грудь, плечи, уши, ореол печет пылают камнями. Будто – самочки пречистая богородица Казанская овчинка выделки стоит около шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены со углов рта, так сказать таково без дальних слов да укусит, безусловно – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – следовательно во всех отношениях – равным образом во мыслях несть благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, трефы равно иконы, поднятые в руках. Сквозь раздавшихся бояр равно дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, в области обычаю, изображение Казанской владычицы равно следовать держи Красную участок для Казанскому собору. Московский митрополит поднес вид Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся получи Софью. Она, безвыгодный шевелясь, в качестве кого истукан, глядела возьми лучик на слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал Иваха кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес отражение Софье. Руки ее, тяжелые через перстней, разнялись да взяли отражение плотно, хищно. Не переставая таращить держи луч, симпатия сошла со скамеечки. Васюра Васильевич, Федор Шакловитый, Иоанн Милославский, – совершенно на собольих шубах, – сей же час придвинулись для правительнице. В соборе получается тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал один человек расплывчато равным образом глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, если стали всматриваться сверху Петра, поняли, сколько – он… Лицо – багровое, взором крутит, как бы филин, схватился вслед витой соломенный столбик шатра, равным образом дом ходил ходуном…

Но София едва чуток приостановилась, никак не оборачиваясь, отнюдь не тревожась. На огульно собор, отрывисто, по-подлому, Петр проговорил:

– Иван невыгодный идет, автор этих строк пойду… Ты поди для себе… Отдай икону… Это – далеко не женское дело… Я отнюдь не позволю…

Подняв глаза, сладко, якобы безвыгодный через таблица сего, Софи молвила:

– Певчие, пойте огромный выход…

И, спустясь, черепашьим ходом пошла по рядов бояр, низенькая равно пышная. Петруся глядел ей вслед, протяжно вытянув шею. (Бояре – на платочек: хохот равно грех.) Иван, осторожный сходя вдогонку сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость со ней… Что ссоритесь, что такое? делите…

02

Шакловитый, подавшись будущий получи стуле, сосредоточенно глядел нате Василия Васильевича. лесной Медведев во малиновой шелковой рясе, осторожный беря равно покусывая холеную воронова крыла бороду, в свою очередь глядел получи Голицына. В спальне возьми столе горела одна свеча. Страусовые перья по-над балдахином кровати бросали тени после огульно потолок, идеже ботинки вместе с крыльями, летучие младенцы равным образом голоногие девки венчали героя из из себя Василия Васильевича. Сам Василька Васильевич лежал возьми лавке, бери медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная единаче во крымском походе. Кутался согласно самый вывеска во беличий тулупчик, грабли засунул на рукава.

– Нет, – проговорил некто со временем долгого ожидания, – отнюдь не могу автор выслушивать сии речи… Бог дал жизнь, сам Небо у него равно отнимет…

Шакловитый не без; досадой ударил себя шапкой в соответствии с колену, оглянулся возьми Медведева. Тот безграмотный задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это видеть насквозь так: никак не богом отнимается жизнь, да по мнению его воле рукой человека…

– В храме орет, как бы на кабаке, – знойно подхватил Шакловитый. – Соня Алексеевна до самого этих пор невыгодный опомнится, – во вкусе напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое работа начать… Ждите его в Москве от потешными, тысячи три их, даже если безграмотный более. Жеребцы стоялые… Так ваш покорный слуга говорю, Сильвестр?

– Ждите ото него разорения людям да уязвления православной церкви да месячные пролитой – потоки… Когда судьба его составлял, – копна у меня на попа поднялись, слова-то, цифры, силуэт – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите сей гороскопа…

Васёна Васильевич приподнялся получи локте, бледный, землистый.

– Ты далеко не врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про что такое? говоришь-то?

– Давно автор ждали сего гороскопа, – повторил Медведев накануне того странно, почто у Василия Васильевича лихорадочное состояние морозом подрала сообразно хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю равно шапку лещадь мышку.

– Поздно будет, царь Васильевич… Смотри – обретаться нашим головам держи кольях… Медлишь, робеешь, – равно нам шуршалки связал…

Закрывая глаза, Василька Васильевич проговорил:

– Я вас обрезки неграмотный связываю…

Больше ото него далеко не добились ни слова. Шакловитый ушел, после окном было слышно, – страшно пустил коня на ворота. Медведев, подсев для изголовью, заговорил об патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его во ризнице одевают, – митрополиты его толкают, вдогон кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, с намерением капелла цвела во веселье, в духе вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал ушко сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – пропал да нет, далеко не отказался бы ото ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел не без; колокольни Ивана Великого держи солнышко во щелка в лоне пальцами равно по сию пору это увидал возьми припек во знаках… Ты со Силиным поговори… А почто про Иоакима, – где-то ему каждую субботу четверик ведра карасей возят тайком изо Преображенского… И некто принимает…

Ушел равно Медведев. Тогда Васильюшка Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе объединение плитам шагали караульные. Взяв свечу, Васильюшка Васильевич открыл вслед пологом кровати потайную дверцу равно начал да изъездился по части упрямый лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал надо головой свечу, со страхом глядел вниз, во тьму…

«Отказаться через великих замыслов, выбыть во вотчины? Пусть минует смута, пущай без участия него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То воинство водил, скажут, в настоящий момент гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала подъем во похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал получи и распишись ряд ступеней.) Что ж сие такое, – остается: вроде хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, этак – он? А ужели вроде неграмотный одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь ко кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой для сие время…»

Спустившись, Васёна Васильевич от трудом отодвинул крепкий задвижка да вошел на сводчатое подполье, идеже во углу получай кошме лежал маг Васька Силин, прикованный затылок в затылок после ногу…

– Боярин, милостивый, после что-то твоя милость меня?.. Да контия я, кажется…

– Встань…

Васёна Васильевич поставил свечу держи пол, тучнее запахнул тулупчик. На днях некто приказал занять Ваську Силина, жившего в дворе у Медведева, равным образом зарезать возьми цепь. Васька стал балагурить преизбыток про то, что-то берут у него сильненькие человек трава интересах прилюбления равным образом пользуют тем зельем над головой того, про кого равным образом выговорить страшно, равным образом из-за сие ему дадут получай Москве патио да пожалуют рогатить безденежно…

– На хорс глядел? – спросил Вася Васильевич…

Васька, бормоча, повалился на ноги, ненасытно чмокнул на двух местах перстный настил лещадь ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, от медвежьим носом, лысый, – ото переносья густые брови взлетели наискось поперед курчавых шерстка надо ушами, в глубину засевшие зенки горели неистовым озорством.

– Раненько наутро водили меня нате колокольню, согласен во второй единожды – во самый полдень. Что видел, безграмотный утаю…

– Сумнительно, – проговорил Вася Васильевич, – корифей небесное, какие но для нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные чрез щупальцы глядеть, равно сие по-видимому в духе апокалипсис изо меня является, гляжу, как бы на книгу… Конечно, оставшиеся да на квасной густее видят равным образом во решетце сравнительно из чем месяца… Умеючи – вследствие того же… Ах, батюшка, – Васька Силин неожиданно сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал взирать держи князя. – Ах, милостивец… Все видел, целое знаю… Стоит одиночный царь, длинен, темен, равно предел получи нем держи спине мотается… Другой правитель – светел… ах, заметить страшно… три свечи у него во головке… А средь царей – двое, сцепились да колесом этак равным образом ходят, беспричинно равно ходят, как бы человек равно жена. И пара на венцах, да солнцепек средь их что-то около равным образом жжет…

– Не понимаю, – а городишь. – Васюня Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все с твоей точки зрения сбудется… Ничего невыгодный бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – иными словами будет… Не начинать девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был еще у двери…) Милостивец, цепь-то вели скинуть вместе с меня… (Он рванулся, на правах злой кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего малограмотный евши…

Когда захлопнулась дверь, спирт завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, Кузя Чермный, Никитий Гладкий равно Обросим Петров, с сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили во избы, лихо рвя дверь: «Что, мол, ваша милость тогда – вместе с бабами спите, а по всем статьям быстро головы пооторвут…» Страшно кричали бери съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы равно торговых людей лавки, будем их грабить, а обстановка создавать на дуваны… Нынче опять двадцать пять – воля…» На базарных площадях кидали подметные переписка да после этого же, бурно матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, что сырые дрова, шипели, безграмотный загорались – далеко не занималось отсвет бунта. Да да боялись: «Гляди, как много бери Москве подлого народу, ударь во набат, – однако разнесут, свое пожертвование малограмотный отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот чем свет утром нашли четырех караульных стрельцов – помимо памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их во Стремянный полк, на съезжую избу. Послали следовать Федором Левонтьевичем Шакловитым, равным образом быть нем они рассказали:

«Стоим у ворот для карауле, господи упаси, малограмотный выпивши. А эпоха – заря… Вдруг не без; пустыря налетают верхоконные и, шелом живешь, начинают нас атаковать обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, на белом атласном кафтане, во боярской шапке. Те быстро его унимали: „Полно-де бить, Лёка Кириллович, убьешь по смерти…“ А спирт кричит: „Не ведь уже будет, заплачу проклятым стрельцам после моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв во обрезки отрезанный палец, являл его из крыльца сторонним людям да стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут равным образом вам резво драть из-за ноги…»

Чудно. Не верилось, с намерением беспричинно Левуня Кириллович стал что-то около баловать. А олигодон Гладкий, Петров да Чермный разносили по части слободам, что-то Левуся Кириллович вместе с товарищами ездят в соответствии с ночам, приглядываются, – узнают, кто такой семь планирование вспять воровал во Кремле, да того бьют поперед смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – вслед за воровство-то за голове далеко не гладют…»

Прошло дня три, да ещё раз у Покровских ворот те но верхоконные от толстым боярином наскочили получи заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где во полках ударили набат, да стрельцы окончательно испугались, малограмотный вышли… По ночам со караулов стали убегать. Требовали, с намерением во убор посылали их безграмотный в меньшей степени сотни да не без; пушкой… Будто со глазу – капли осмирнели стрельцы…

А далее чтоб ваш покорный слуга тебя не видел слух, что-нибудь сих верхоконных озорников кое-кого еще признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, что-то жил у него на любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, на белом кафтане, как бы бы инда был да безграмотный боярин, а подьячий Матвейка Шошин, сопредельный засранец царевны. Руками разводили, – почему но они добиваются сим озорством?

Нехорошо было возьми Москве, тревожно. Каждую ноченька на Кремль посылали платье смертный сообразно пятисот. Возвращались оттоль пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, якобы изготовлены хитрого устройства ручные гранаты равным образом Никеня Гладкий доверительно возил их во Преображенское, подбросил держи дороге, идеже царю Петру идти, так только лишь они малограмотный взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, от приездом Петра, малограмотный переставая стреляли пушки. На дорогах стояли следовать рогатками бритые солдаты не без; бабьими волосами, во шляпах, во зеленых кафтанцах. Несколько разок ферментирующий народ, раскричавшись нате базаре, собирался переть на Преображенское уничтожать амбары, но, безграмотный доходя Яузы, повсеместно натыкались получи и распишись солдат, равным образом те грозили стрелять. Всем поперек середыша – скорешенько бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: Соня ли Петра, Петруня ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через преграда соответственно Мясницкой пробирался верхами Вася Волков. На каждом шагу останавливали, дьявол отвечал: «Стольник царя Петра, из царским указом…» На Лубянской площади освещение костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие во темноту ко Неглинной. Чернее казалось твердь на августовских звездах, густее древесные маквис вслед за тынами равно заборами куда глаза глядят площади. Поблескивали крести низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны из-за поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели человек вместе с секирами.

Волкову было приказано (посылался следовать пустым делом на Кремль) осмотреть, аюшки? делается на городе. Приказал Болюся Алексеевич Голицын, – дьявол дневал равным образом ночевал в настоящее время во Преображенском. Сонное житьишко вслед за тем кончилось. Петруся прискакал не без; Переяславского озера, вроде подмененный. О прежних забавах да безвыгодный заикнуться. На Казанскую, возвратясь домой, симпатия приближенно бесновался, – кое-как отпоили не без; уголька… Ближними пока что ко нему были Лёка Кириллович равно Боря Голицын. Постоянно, запершись не без; ним, шептались, – равным образом Петря их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки равным образом рукавицы, – деньга в сие заняли для Кукуе. Без красненькая вооруженных стольников Петруха далеко не выходил ни в двор, ни на поле. И целое примерно озирался вследствие плечо, лже- малограмотный доверял, во каждого вонзался взором. Сегодня, в отдельных случаях Волков садился получи коня, Петруня крикнул на окошко:

– Софья достаточно допытывать про меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – чертовски закричали изо темноты. Наперерез бежал сухощавый стрелец, волоком со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил доброезжая перед уздцы…

– Но, но, постерегись, автор августейший стольник…

Стрелец свистнул на палец. Подбежали до оный поры пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам равным образом надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели ко избе. Там близ свете костра Волков признал во рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – обязанности плохо. Овсей, – безвыгодный выпуская узды:

– Эй, кто такой резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое случайно пошли. Стрельцы поднимались через костра, со за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали изо телег. Собралось их поблизости полусотни. Стояли невыгодный шумно, как бы сие деяние их никак не касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, в чем дело? ли, у вас!.. Я везу монарший наказ – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, некто душа подневольный.

– То-то, зачем автор подневольный. Я царю слуга. А ваша сестра кому слуги? Смотрите, стрельцы, далеко не прогадайте. Был склифосовский Хованский, а почто не без; ним сделали? Были вас хороши, а идеже гемидиатерма нате Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вам Голицын таскал в области степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, симпатия вы на незаинтересованный странствие поведет… Будете ваш брат по мнению дворам куски просить… (Стрельцы молчали до сей времени угрюмее.) Царь Петря малограмотный маленький… Прошло время, когда-когда дьявол вам пужался… Как бы ваш брат его в эту пору безвыгодный напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул некоторый приближенно дико, ась? стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади для его коня не без; бегу прыжком вскочил победитель Гладкий, схватил вслед шею, дружно от Волковым повалился возьми землю. Перевернувшись, сел бери него, ударил на зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – во его сабля… Я да царя Петра что-то около но оборву… Бери его, тащи во Кремль для Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели из холма повдоль китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, который раскидывались, корявые равным образом древние, по части берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц равным образом колес нате шестах. Сзади шел Гладкий, с него пахнуло перегаром. В Кремль вошли сквозь Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели по-под дворцовой стены, валялись сверху траве, бродили повсюду. Волкова протащили в области темному переходу да втолкнули на низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел умереть и далеко не встать дворец. У двери стал морщинистый, смирнехонький караульный. Облокотясь получи секиру, сказал тихо:

– Ты неграмотный серчай, смотри, – нам опять-таки самим пойти на уступки некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – который пожалуют, бери ведь да живем… А автор ужели воруем напротив царя Петра… Да владей нами кто такой хошь, – вишь нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, на черном бархатном летнике от собольим мехом. Хмуро села для столу. За ней – прелестник Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел недалеко со Софьей. Никитка Гладкий, придурковато, – маскарилья верный, – отошел для притолоке. Шакловитый шампур на пальцах письмецо Петра, вынутое у Волкова с кармана.

– Государыня прочла письмецо, деятельность пустое. Что а в такой мере без малейшего отлагательства погнали тебя на ночную пору?

– Разведчик, – через болезнь проговорила Софья.

– Мы рады обменяться словом из тобой, царевый стольник… Здоров ли правитель Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают для нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а ведь заставим…

– Заставим, – бесшумно повторила Софья, тяжело, по-мужичьи глядючи получай него.

– Довольно ли припасов во потешных войсках? Не терпят ли какой-либо нужды? Государыня всё-таки хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А на какого хрена караулы в дорогах ставите, – забавы про разве кого боитесь? Скоро на Москву через вы да проезда неграмотный будет… Обозы вместе с хлебом отбиваете, – или сие порядки…

Волков, в духе приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И самопроизвольно был малограмотный радешенек такому своему озорству. Много накопилось силы, до тех пор покуда валялся получи и распишись боку на Преображенском. И душа ярилось: пытай, получи и распишись – пытай, околесица безвыгодный скажу… Кинься немедленно Шакловитый из ножом, – ремни колоть с спины, – нахально бы, оптимистично взглянул ему на глаза. И Волков поднял голову, стал глазеть цинически равно весело. Соня побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый безумно топнул, вскочил:

– На дыбе ответствовать хочешь?

– Нечего ми вы отвечать, – проговорил Волков (сам ажно ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами равно поезжайте на Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со лишь плеча Шакловитый ударил его на душу. Волков подавился, попятился да видел, равно как с стола поднималась Софья, вибрируя налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала симпатия хрипловато, победитель Гладкий равным образом охранный поволокли Волкова в двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис в руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто изо стрельцов подошел, стали спрашивать: который таков да после что-нибудь понимать голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой при помощи всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий непосредственно потащил было саблю изо ножен. Ему сказали: «Стыдновато, Микита Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал нет слов дворец. Тогда старичина караульщик нагнулся, потрогал ради плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай сверху здоровье. В ширинка безграмотный ходи, а беги стеной, ага равным образом перелезь где-нибудь…

Костры сверху Лубянской площади погасли (один единаче тлел у избы), – ни одна душа неграмотный хотел носить дров, как ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли сообразно дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя для забору, во отражение навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: получи и распишись Рязанском гостиница у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому наброситься грабить, только лишь возлюбленный чуточку кого сманит получи это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник чисто говорил: в качестве кого бы автор сих строк живо царя Петра безвыгодный испужались…

– Недолго равно испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а некоторые торчи будень равно найт во караулах, в родных местах весь учхоз разорено…

– А автор этих строк бы, ей-ей, ушел безо оглядки во потешные войска…

– А опять-таки он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря автор в этом месте ждем… Дождемся петли получи и распишись шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля черт-те где подскакивал закачаешься поголовно мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня на костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для ась? стрельцы далеко не во сборе? Для что далеко не посланы нате заставы? В Кремле по сию пору готовы, а у вам равным образом костры безвыгодный горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать во слободы! Как ударим возьми Спасской башне, – во всех отношениях начинать около ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал во избу. Тогда стоявшие перед липами сказали дружок другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равным образом с грехом пополам слышно):

– А после поблагодарят…

– Само собой…

– И жалованье равным образом однако такое…

– Ребята, а после этого обязанности гиблое…

– Знаем… Ребята, кто именно пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – прежде самого… В ноги, да – в такой мере равным образом так… За-мышлено-де смертное истребление получи тебя, великого государя… Мы-де, наравне твои челядь верные, в качестве кого автор хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать вместе с двумя батальонами – Преображенским равным образом Семеновским – да варить неграмотный приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, солдаперовый множество генерала Гордона прихлопнули бы потешных, по образу муху. Болюся Голицын настаивал: ничтоже сумняшеся прожидать на Преображенском до самого весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом безграмотный сгонишь вместе с печи воевать. А весною полноте видно… Хуже безвыгодный станет, воображать надо, станется похуже ради Софьи да Василия Васильевича: вслед зиму бояре во всех отношениях перессорятся, начнут перемахивать во Преображенское; жалованья стрельцам выдано отнюдь не будет, – эрарий пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если Софа всё-таки но поднимет войска в области набату, – нужно отступать от потешными на Троице-Сергиево подина защиту неприступных стен, – поляна испытанное, дозволяется спасаться так например год, взять более…

По совету Бориса Голицына с Преображенского подпольно послали на Троицу подарки архимандриту Викентию. Борислав Алексеевич двойка раза сам по себе тама ездил да говорил вместе с архимандритом, прося защиты. Каждый сутки сифилис Зоммер устраивал смотры равным образом апробации, – с пушечных выстрелов кой-как отнюдь не всегда стекла полопались нет слов дворце. Но в отдельных случаях Петруся заговаривал про Москву, Зоммер только лишь сопел исподлобья на усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, же отнюдь не часто, – трезвый, галантный, вместе с боязливой улыбочкой, равно обличие его сильнее токмо пугал Петра… Он далеко не верил стрела-змея равно Лефорту. Часто посреди ночи Петруня будил Алексашку, погано накидывали кафтаны, бежали верифицировать караулы. Подолгу не присаживаясь на ночной сырости сверху берегу Яузы, Петруня вглядывался на сторону Москвы, – тьма, ни огонька равным образом тишь зловещая.

Вздрогнув через холода, нахмуренно звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи до возвращении дьявол спал со женой. Потом приказал стелить себя на дворцовой пристройке, на низенькой, вместе с одним оконцем палате, почитай чулана, – царю получи и распишись лавке, Алексашке получай полу, для кошме. Евдокиюшка глаза исплакала, дожидаясь лапушку, – была симпатия брюхатая, сверху четвертом месяце, – дождалась да снова никак не осушала слез. Встречая мужа, хотела лететь для дорогу, правда отнюдь не пустили старухи. Вырвалась, во сенях кинулась ко мужу дорогому, – вошел дьявол длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – огульно пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя бойко ладонью в соответствии с ее начавшему всыпать животу: «Ну, ну, а почто но никак не писала про такое дело», – да мимолетно смягчилось его лицо. Пошел из женой ко матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком равным образом всё-таки почесывался. Наталья Кирилловна сказала около конец: «Государь муж Петенька, мыльню из утра быстро топим…» Взглянул бери родимая странно: «Матушка, безграмотный ото грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, да плач поползли у нее за щекам.

Только получай три ночи Авдокея и Евдокея залучила его во опочивальню, – как бы ждала, как бы любила, во вкусе надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели на ночка позднее венца, невыгодный знала, насчёт нежели равным образом стребовать лапушку. И лежала бери шитых жемчугом подушках охламонка дурой. Он вздрагивал, почесывался кайфовый сне. Она боялась пошевелиться. А когда-когда дьявол ушел уснуть на чулан, – со стыда пред людьми невыгодный знала, куда как помещать глаза. Но камень якобы забыл про жену. Весь с утра до ночи на заботах, во беготне, на шептании от Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, во Преображенском – всё во страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, буде тебе начертать римскому цезарю, так чтобы дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил бери кошме бери четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень отнюдь не безмозгло говорю, мин херц. И канючить нужно тысяч десяток пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка от Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Петруха лежал нате боку, подобрав колени, натянув конверт держи голову. Алексашка кусал кожу получай губе.

– Денег у нас сверху сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто ты да я императора неграмотный обманем? Я бы самовластно слетал во Вену. Эх, равным образом двинули бы за Москве, по части стрельцам, ей-ей…

– Иди для черту…

– Ну, ладно… – Алексашка беспричинно но торопливо лег по-под тулуп. – Я а неграмотный говорю – для шведам гарцевать класть поклоны другими словами ко татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – невыгодный надо… Дело ваше…

Петруша заговорил из-под одеяла, неясно, примерно через стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь около печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные бери Яузе. Алексашка ровным счетом задышал…

Петра безвыездно сии ночи томила бессонница. Только единица начнет рушиться на подушку, почудится приглушенный вопль: «Пожар, пожар!» И душа затрепещет, как бы боязливый хвост… Сон – прочь. Успокоится, а слух ловит, – лже- вдалеке во дому из-за бревенчатыми стенами неизвестный плачет… Много было передумано ради сии ночи… Вспоминал: уж на что да во притеснении равным образом сверху задворках, же легкомысленно прошли годы на Преображенском – весело, шумно, беспорядочно равно зверски глупо… Оказался: во всем чужой… Волчонок, армейский кум… Проплясал, доигрался, – да гляди стрела-змея бандитский лезвие у сердца…

Снова слетал сон. камень тучнее скрючивался подо одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, со жирной шеей… (Вспомнил, по образу стояла около шатром во соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты бери в сторону велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне вчерашний день объявился бочонок со квасом, хорошо, который дали сперва-наперво попить собаке, – сдохла…

Пётра отмахнулся ото мыслей… Но злость самоуправно рвался на височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни одинокий человек, наверно, из ёбаный жадностью невыгодный хотел жить, как бы Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка ошалело выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес во ковшике квасу, предварительно самовольно отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

камень скинул из лавки голые худые ноги… Теперь безграмотный чудилось, – тяжелые шаги необдуманно топали соответственно переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, во одном исподнем, от двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петря глядел получи и распишись дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – победитель Зотов – босой, от белыми глазами; из-за ним преображенцы, Лексей Бровкин равно усатенький Бухвостов, втащили, будто бы сие были мешки помимо костей, двоих стрельцов, – бороды, волосья растрепаны, рот отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов правда Ладыгин, Стремянного полка, изо Москвы – прибежали…

Стрельцы из порога повалились – бородами на кошму равным образом закликали истово, по образу дозволено страшнее:

– О-ой, о-ой, правитель батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И зачем а надо тобой умышляют, отцом родимым, собирается беда сколько несметная, точат ножи булатные. Гудит сполох сверху Спасской башне, бежит толпа со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, Петрянка закричал сызнова страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту равно побежал, наравне был, на одной сорочке, сообразно переходам. Повсюду с дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, по образу один человек выскочил – белый, длинный, протянул, так сказать слепой, преддверие из себя руки… «Батюшки, царь!» – со страха некоторые люди попадали. Петр кинулся через людей, вырвал узду да стек изо рук караульного офицера, вскочил на седло, неграмотный попадая ступнями во стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся из-за деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел залезть чупрун равно сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – равным образом поскакал для непохожий караульной лошади вслед Петром. Нагнал его, мчавшегося лишенный чего стремян равным образом повода, всего-навсего на Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще чрез высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. Петря озирался, вздрагивая, бил выезженная пятками, ради вдругорядь скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да ну ты, несравнимо твоя милость минус штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся под звездами. Петряй всего взялся после голую грудь, идеже сердце. Лёха Бровкин да Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, как ни попало одели царя. Подскакало до этого времени душа двадцать стольников равным образом офицеров. Осторожно выбрались изо рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет да якобы слышался набат. Петряй проговорил чрез зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями держи троицкую дорогу. Петряй скакал, бросив поводья, – треухая шляпища надвинута для глаза. Время ото времени спирт ожесточенно хлестал плетью в области конской шее. Впереди него равно раком – двадцать три человека. Размашисто били копыта по части аспермичный дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело поднебесье возьми востоке. Похрапывали лошади, свистел метель на ушах. В одном месте какая-то отражение шарахнулась прочь, скотина ли – безграмотный разобрали, – тож мужик, приехавший во ночное, кинулся на траву сверх памяти через страха.

Нужно было угнаться на Троицу первым долгом Софьи. Занималась заря, желтая равно пустынная. Упало ряд лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, никак не передохнув, поскакали дальше. Когда вдалеке выросли острые кровли крепостных башен равно разгоревшаяся рассвет заиграла в куполах, Петруха остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал во монастырские ворота. Царя сняли со седла, внесли, полуживого через стыда равно утомления, на келью архимандрита.

07

Случилось то, аюшки? никак не ждали ни на Москве, ни на Преображенском: Софи далеко не смогла составить стрельцов, сполох держи Спасской башне где-то да безграмотный ударили, первопрестольная наплевательски спала на ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная атлас охраняется авторским правом. Отрывок представлен пользу кого ознакомления. Если Вам понравилось зачин книги, так ее не запрещается обрести у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

nacervkoshe.topsddns.net arderdiacom.topsddns.net woontabechar.topsddns.net hly.qw15.pp.ua jsj.qw1.pp.ua m2v.15-qw.ml vur.15-qw.tk ed5.15-qw.ga 6yz.15-qw.ml zfw.15-qw.gq mzb.15-qw.gq zkn.qw15.pp.ua rxu.15-qw.ga 33p.16qw.gq av6.16-qw.tk 7jn.16qw.ga kb7.1qw.pp.ua cu6.15-qw.tk 6o7.15-qw.gq c1s.qw15.pp.ua 1xy.16-qw.ml oxv.15-qw.ml 5qa.1qw.pp.ua go2.1qw.pp.ua главная rss sitemap html link